Лауреаты Новой Пушкинской премии получают грант

Лауреаты Новой Пушкинской премии получают грант на двухнедельное проживание в Михайловском. Дмитрий Новиков посетил усадьбу в конце января и сообщил свои впечатления.

У Саши

Что за погода выдалась в этом году! Зимы ждала природа, но даже в январе не выпал снег. Пустые черные поля чуть покрывались нездоровым белым налетом, как тут же сверху начинало литься откровенно невозможное – зимний дождь, который смывал все лёгкие намеки на чистоту, и кругом опять становилось отчаянно и грязно.  На дорогах болотной жижею стояла жуткая смесь из воды, снега, земли, и невозможно было поверить, что здесь бывает по-другому. Редкие машины с натугой раздвигали эту шугу, и, набрав скорость, неслись по жидким дорогам, словно  нелепые катера, оставляя за собой разлетающиеся в стороны  усы тягучей, кисельной грязи.   Следы машин медленно заплывали всё той же шугой, и дороги снова превращались в болотного цвета медленные реки. Состояние ног было постоянно мокрым, зимние ботинки не держали воду, словно какие-нибудь допотопные лапти, и она свободно перетекала из их внутреннего пространства в пространство внешнее.
За ночь всё подмерзало,  тропинки превращались в отполированный, опасный каток. Состояние ног делалось постоянно скользящим, и нелепые, дерганные па тревожных квикстепов сопровождались истеричными восклицаниями редких экскурсантов. Потом снова начинался дождь, иногда – мокрый снег, всё возвращалось и вращалось вокруг в медленном водовороте ожидающей хоть какого-то исхода зимы.
Полуразрушенные крестьянские домишки окаймляли бесплодные, заброшенные поля. Иногда, впрочем, попадался новострой, но даже при размерах своих и претензиях был он каким-то безнадежным и робким, словно заранее замкнутым   в нелегкий круг здешней истории. Кругом, словно постоянный, тяжелый туман, висела безнадежность.

Но так всегда бывает здесь – когда кажется, что нет ни выхода, ни входа, что бессмысленно даже мечтать о чем-то лучшем – вдруг открывается перед тобой долина Сороти, и виднеется вдалеке надежный синий указатель, словно опровергающий грустные русские сказки – три  дороги дает он тебе, три чуда, три с детства затвержденных, заученных, с сердцем слившихся названия – Михайловское, Тригорское, Петровское. И вроде бы туман становится светлее, стихает мерзкий мокрый ветер, кончается холодный дождь. Начинают чирикать какие-то отважные пичуги. И ты точно знаешь, чувствуешь – это чудо не выдумка твоя, не экзальтация восторженного любителя – ты действительно пришел туда, где жил он. Тебя вела длинная, нелегкая дорога. Она была то горячечно бессмысленной, то полной холодного отчаянья глубинных вод. Но ты хотел, ты искал смысла, ошибался, отчаивался,  снова вставал, плыл, шёл. Потому что впереди всегда был пример души, нашедшей этот смысл. Потому что болью своей и радостью душа эта встала над временем и миром. Потому что трудами и судьбой своей  человек  дал силы слабым и мудрость сильным.

Приметы важны, но не очень. Страшно впасть в перечисление, в планирование чувств, в цитирование судеб и стихов. Я искал там другое, и видит бог – я нашел это. Оно было в голосах слетающих к тебе со старых яблонь синиц. В вековой огромности елей. В редких проблесках солнца сквозь низкие, отрешенно плачущие тучи. В сладких изгибах Сороти и доверчивой открытости озер. В древности городищ и  юной мудрости восстановленных церквей. Оно было в том, что я чувствовал его в себе и вокруг. Его присутствие было важным, радостным, ободряющим, надежным, веселым, хитрым, насмешливым, строгим, пугающим, дружеским, русским, родным. Его реальная живость была несомненна, как открытость полей, непрерывность парков и беспристрастность небес. В душе рождалось много вопросов, и сразу же находились ответы на них. Все было легко и ясно. Сожжение усадеб и хилость современных крестьянских жилищ. Лебезящая натянутость в лицах французских, не его, потомков. Любовь хранителей и настороженное, показное равнодушие властей.  Людская приземленность и цена взлета. Цена и ценность даже разбега, даже небольшого, неудавшегося прыжка. Возможность превращения его в полёт. Так легко и ясно было в душе, как нигде до этого. Разве что сладкие и жестокие белые ночи на русском севере  могут так же нежно препарировать душу.

А потом я уехал. Уехал раньше срока, и долго не мог понять – почему. Внутри был сильный свет и радость от общения с ним. А на дворе близилось шестое февраля. Мне не хотелось думать об этом там. Это было слишком больно.