Четвертая церемония вручения Новой Пушкинской премии

Четвертая церемония вручения Новой Пушкинской премии прошла в Москве в музее А.С. Пушкина 26 мая 2008 года.

Директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырев.

- Как вы знаете, для лауреата продолжением самого события – получения Новой Пушкинской премии становится еще и михайловская ссылка, правда, не очень длительная, всего на две недели. И вот в ее итоге. Сейчас на сайте Новой Пушкинской премии вы можете прочитать новое произведение, которое навеяно этой ссылкой нашему лауреату прошлого года Дмитрию Новикову. Ну, а второй лауреат - Вячеслав Пьецух сейчас выйдет на эту сцену и поделится своими впечатлениями о той самой короткой, но, по-моему, очень вдохновенной михайловской ссылке.

Лауреат Новой Пушкинской премии 2007 года Вячеслав Пьецух.

- Я, видите ли, из простых, и поэтому трепетно отношусь к разным внешним знакам отличия. Когда в прошлом году я был удостоен этой великой чести - стать лауреатом Пушкинской премии, - я ее принципиально не хочу называть Новой, потому что Пушкинская премия – это вечное, это не новое и не старое, это - Пушкинская премия. Так вот, очень почему-то я мечтал тогда о том, что как было бы хорошо, если бы еще медалька какая-нибудь присутствовала при премии - небольшая такая серебряная медалька с профилем Александра Сергеевича, на голубой планке, которая носится на лацкане на манер такой вот медальки, которую дают вместе с Государственной премией… Я потом понял, что я не о том мечтал. Настоящая-то благостыня от учредителей этой премии, от отечества, в сущности, это именно двухнедельная ссылка в Михайловское. По-хорошему надо было бы все отменить – гипотетическую медальку, диплом и даже денежное вознаграждение (тем более, что я его уже получил, поэтому мне от него очень легко было бы в другой раз отказаться). А вот от двух недель жизни в этом райском уголке отказаться никак невозможно. Вот это, на мой взгляд, самое главное, что составляет сущность этой прекрасной и умной премии. Потому что ничего нельзя вообразить себе более поэтичного, более склоняющего к умной мысли, к самосозерцанию, к настоящему серьезному литературному труду, нежели вот эти две недели. Мы с моей супругой Ириной Борисовной ходили и все шипели: «Нам бы такую ссылку». Никого нет, пустыня полная. Ну, кроме очаровательных сотрудников музея, прелестных совершенно, внимательных, умных, начитанных, настоящих профессионалов. Никого нет. Японцев нет главное. То есть японцев, это широко говоря, то есть все туристы, которые приезжают глазеть, это у нас, на нашем языке, - все японцы. Этих японцев нет. И в этом огромном прелестном доме ты один, в этой столовой… Ну, с женой, разумеется… Это, конечно, некоторый минус, но тем не менее. Это удивительное место, это пуп земли – нигде так не думается, нигде так не работается, как в Михайловском.
Там еще чудеса происходят: во всей России - снега, а там уже солнце и зеленая трава, как это ни странно. Хотя дело было чуть ли не в первой декаде марта – вдруг прилетели лебеди. Поселились на Сороти и живут - двое. Мы их каждое утро с женой ходили проведывать, как там у них происходят их семейные отношения. Пошли пообедать в Бугрово, это километра полтора, наверное, недалеко, темным дремучим лесом. Ну, пообедали, как полагается, идем обратно – вдруг пристала собака, огромная собака, размером с маленького слона. Она шла за нами, впереди нас, и все время оглядывалась на нас. Довела нас до нашего домика, где мы жили, и – исчезла. Вот просто исчезла – как видение, просто испарилась. Так что, если все отменится, кроме Михайловского, русской литературе это не повредит.

Председатель совета Новой Пушкинской премии писатель Андрей Битов приветствует лауреатов.

- Наше не очень обширное и легко соглашающееся друг с другом жюри на этот раз немного спорило. И у нас лауреатом малой премии, - малой – неправильно, серебряной, скажем, но, в общем, с нее мы и начнем, стала впервые женщина, даже очень молодая женщина – Валерия Пустовая. Критик. Критиков у нас тоже не было, потому что Сергея Бочарова, который был первым, никак критиком не назовешь – он филолог, эссеист, что угодно. Так вот, именно поскольку критика – жанр сомнительный и, по-видимому, трудный, то нам показалось, что она впервые заговорила человеческим языком в своем поколении в своем самом трудном жанре. Поэтому у нас возникло такое согласие. И к тому же мы выдвинулись на женский пол вперед, шагом одним. Может быть, и дальше будем развивать эту традицию, начавшуюся с нее.
Первым же лауреатом, золотым, в этом году стал Глеб Горбовский – питерский поэт. Мне бы хотелось говорить о нем особо - для меня эта фигура номер один в моей биографии. И я позже это сделаю.

Критик Мария Ремизова поздравляет Валерию Пустовую.

- Господа! Мне приходилось представлять лауреатов литературных премий, это были прозаики. А сейчас первый раз в жизни я представляю критика. И я вам скажу: это ни с чем не сравнимое удовольствие. Ну, конечно, мы, критики пишем о прозаиках. Но это, как женщина всегда одевается для другой женщины, а вовсе не для мужчины, так и оценить критика во всей полноте его таланта, наверное, может только другой критик. Я чрезвычайно рада, что лауреатом избрана Валерия Пустовая.
Сначала я хочу отдельно поблагодарить жюри, которое обратило внимание на критику. Ведь критику вообще литературный премиальный процесс обычно обходит стороной. Это очень несправедливо. Критик – редчайший, как настоящий алмаз по редкости, родящийся в природе организм. И я объясню, будет понятно - почему, если у кого-то до сих пор есть сомнения. Критик – это ряд взаимоисключающих качеств, сочетание которых практически невозможно. Критик, с одной стороны, сам художник, который обязан уметь блестяще высказать все то, что накопилось в душе после столкновения с неким текстом. Одновременно критик – холодный аналитик с настоящим умом литературоведа, который способен разглядеть произведение под микроскопом, заметить все его достоинства и недостатки. Критик – в каком-то смысле актер, способный перевоплощаться и в автора, и в персонажей. Это требует удивительного таланта, самоотождествления и, до некоторой степени, способности быть Протеем. Критик должен быть одновременно и субъективен, и объективен. При том, что субъективность для критика – грех, а объективность - практически недостижима. Критика требует эрудиции почти беспредельной. Критик должен быть психологом, историком, географом, культурологом, философом, и все это в одном лице.
Теперь я вас спрошу: какова вероятность появления такого существа? Практически она равна нулю. Тем не менее, такие существа появляются, и пример этому – Лера Пустовая. И я могу сказать, что это – чудо. Надеюсь, что когда она выйдет на сцену, вы все увидите, что это не просто чудо профессионализма, но это еще удивительной красоты и обаяния милейшая девушка.
Однако, помимо того, что Лера Пустовая критик, она еще и преподаватель. Я буквально три дня назад слышала диалог между студентами. Один из той группы, которую сначала вела я, а потом взяла у меня Пустовая, а другой студент был из другой группы, и вот тот, другой спрашивает: «А кто у вас ведет литкритку?». Первый отвечает: «Пустовая». – «Противная, наверно?», - предполагает почему-то второй студент. А наш студент говорит: «Да ты что! Она такая!…Такая хорошая!..» Этот диалог не предназначался для чужих ушей, а это значит, что Лера действительно человек удивительный. И я очень рада, что такой блистательный, умнейший, замечательный критик оценен коллегами по достоинству. Спасибо.

Грант на проживание в заповеднике «Михайловское» вручает Георгий Василевич.

- Дело в том, что мы все с вами присутствуем при очень необычном эксперименте, но эксперименте - в чистоте своей. Все знают, что очень тяжело выжить в большом городе, все с этим соглашаются, и тем не менее стараются в нем очутиться и выжить. В меньшей мере люди убеждены, что сегодня возможно выжить в деревне, но все знают, что это хорошо. У нас с вами в литературе есть замечательные примеры, когда поэт, будучи отправлен в деревню, в родное имение, становится поэтом, подтверждающим свое звание гения и поэтом мирового масштаба. Или (сошлемся хотя бы на Толстого Льва Николаевича) великий прозаик в своей усадьбе работает почти в затворе и создает потрясающую мирового масштаба прозу. Но вот что будет, если отправить в деревню на две недели литературного критика? Полагаю, что этот ответ у нас с вами впереди. Впереди как раз и есть та самая творческая командировка - туда, в глушь лесов сосновых, в Михайловское, к Пушкину.

Ответное слово Валерии Пустовой.

- Я, конечно, очень хотела бы поблагодарить организаторов Новой Пушкинской премии, и, конечно, не только за себя, но и за ту, как я считаю, задачу восстановления культурной целостности, которую эта премия, очевидно, выполняет. И сегодня мы видим, как благодаря этой премии осуществляется связь времен и связь жанров.
Хотелось высказать вот такое наблюдение. Ведь долгое время считалось, что из литературы ушли многие составляющие ее нормальное функционирование. Речь идет, в первую очередь, о литературной преемственности, о поколениях. Совсем недавно казалось, что сила обновления из литературы совершенно ушла. И вы знаете, уже сейчас среди литературных остроумцев существует даже такое наблюдение об истерии вокруг молодых писателей. Но происходит она от того, что долгое время казалось, что новое поколение в литературу не пойдет и не придет, и не дойдет. И вдруг мы стали наблюдать обратную ситуацию. В «нулевые годы» оказалось, что многие околокоммерческие литературные проекты направлены на молодежь, однако, очень истерично и в обход уже признанных имен. И вот очень хорошо, что Новая Пушкинская премия избегает этих крайностей, и существовавший разрыв между поколениями заделывает, и мирит поколения друг с другом. Потому что она одновременно выбирает и давно признанного писателя, и лауреата из людей, только начавших, еще только заявивших о себе.
И по поводу жанров хотелось заметить. Маша Ремизова отлично сказала, сегодня не то что там молодая критика (не про меня сейчас речь), а вообще, вся современная критика должна поблагодарить опять же организаторов Новой Пушкинской премии, потому что благодаря этому в глазах нашей аудитории, нашего читателя критика возвращается в целость литературы. Она представляется публике как искусство, тоже искусство. Поэтому я считаю, что сегодняшнее событие - не только мое частное событие, не только личное, но событие для цеха вообще. Этим, если можно так сказать, доказывается наше право и наше достоинство считаться частью большой литературы. Критика - как часть большой литературы, а не только ее придаток и не только обслуга книжного процесса, книжного бизнеса, как сейчас считается.
Номинация, в которой мне вручили премию, звучит - как обновление традиции, и Пушкинская премия сегодня обновила и поддержала классическую традицию русской критики, которая, как мы знаем, всегда немножко и публицистика, и эссеистика, и философия - такой полномерный разговор о литературе и о жизни с читателем. И даже с писателем этот разговор, когда литература рассматривается и эстетически, и мировоззренчески, и социально.
Закончить хотела вот чем. Мы видим, что объектом внимания Новой Пушкинской премии является не какая-то часть литературы, а гармоничное течение литературы в целом. Связь поколений, связь жанров. Благодаря Новой Пушкинской премии мы видим, что литература – это связность частей, каждая из которых на самом-то деле делает одно общее дело. Вот за это большое спасибо премии.

Олег Хлебников поздравляет Глеба Горбовского.

- Как известно, стихи – это род молитвы. Это одно из возможных определений. А как мы молимся? Мы говорим: спаси, помоги, сохрани. То есть, крайне эгоцентрично мы это делаем. Поэтому и в стихах очень много эгоцентризма. Когда-то Валентин Дмитриевич Берестов задал такой вопрос, в общем, почти риторический: почему сейчас не может быть написано «Я помню чудное мгновенье»? Ну, наверное, потому, что поэты делятся на объективных эгоцентриков и субъективных эгоцентриков. Объективные пишут: «Я помню чудное мгновенье, перед тобой явился я». А субъективные: «Я помню чудное мгновенье, перед собой явился я». Так вот, это все как раз абсолютно не относится к Глебу Горбовскому. Я сейчас прочитаю одно из его ранних стихотворений.

Календарь лежит, рассыпав даты,
Как полки, сомкнулись месяца.
Дни мои - идущие солдаты
Мимо жизни, машущей с крыльца.
Никогда, ни белым днем, ни ночью
Не открою тайну, чем живу.
Может, я собаки одиночей
Без огней по городу плыву? -
Меж друзей и телефонных будок
С белою улыбкой на лице.
Я вернусь, я возвращаться буду
Зря ты, тетка, машешь на крыльце.
Календарь – таблица наших вздохов
И побед, и уезжаний в ночь -
Тарахтит за окнами эпоха
И не мне, а нужно ей помочь.

Вот я подумал о том, что и молиться, может быть, надо так. То есть: «Господи, а чем я тебе могу помочь»?
Это я прочел из ранней книги. И мне кажется правильным определять творчество Глеба Яковлевича Горбовского некоторыми периодами, они у него есть. Есть ранний Горбовский, андеграундный, питерский, есть такой средний период, и вот сейчас – зрелый, поздний, в котором, как мне кажется, он возвращается на некотором новом витке к себе раннему. А его раннего, между прочим, знают даже те, кто стихов не читает. Потому что, когда «качаются фонарики ночные», «а мой нахальный смех всегда имел успех», то этот успех действительно сопутствовал и самому Глебу Горбовскому, и этой песне, которая стала, без преувеличения абсолютно, народной.
А вот сейчас я еще хочу, с вашего позволения, прочитать одно стихотворение из одной из его последних журнальных подборок.

Вопрос

Уходит из-под ног земля,
Пока проистекает время.
Жить? Для чего? Могилы для?
Весьма бессмысленное бремя. –
Так рассуждал один старик,
Книг начитавшийся мудреных, 
С молчанья перейдя на крик,
Купался в словесах ядреных. 
С нытья переходил на бред, 
Вопрос мусолил философский.
Жить ради жизни – вот ответ. 
А кто тот дед?
А Глеб Горбовский.

Что вот это стихотворение? Что в нем есть опять же абсолютно однозначно делающее эти стихи поэзией? В нем есть болевое самосознание, хотя в такой вроде бы легкой форме. Это интонации Глеба Горбовского - такое болевое самосознание. Поэзия – орган самосознания. И еще есть та неожиданность, без которой тоже не бывает поэзии. Это то, о чем говорил Мандельштам, размышляя о «не поэзии». Что такое не поэзия? - это переводы готовых смыслов. Так тут вот нет переводов готовых смыслов, здесь есть непосредственность высказывания, которая делает эти стихи стихами.
Я очень рад, что удостоен чести сказать эти несколько слов о Глебе Горбовском, с которым, между прочим, лично не знаком. Ну и, конечно, прежде всего, мои поздравления.

Андрей Битов поздравляет Глеба Горбовского.

- Я все-таки не могу удержаться и Глебу что-нибудь скажу. Я должен сказать, потому что это человек моей судьбы. Он всего на шесть лет старше меня. И это очень много, если учесть войну, которая пролегла у нас чуть-чуть в разном сознании, хотя я помню войну с первого дня. Но его угодило и в оккупацию, и еще во всякие дрязги. Потом, с точки зрения восточной астрологии, он находится ко мне в противофазе: он – Коза, я – Бык. Может быть, это и есть точка притяжения. Потому что Козы - это Есенин, Пушкин, Петербург. Он тоже Коза. Ему легко. Мне трудно. Я нахожусь в противофазе ко всем своим самым любимым предметам. И поэтому отчасти этому служу.
Из-за этого человека я попал в литературу. Я занимался только физкультурой, только физ-рой и никакой лит-рой. И если бы я не прочитал его стихи в сборнике литобъединения Горного института… Сейчас никто не представляет, насколько никто ничего не знал. Это сегодня все знают - Мандельштам, Пастернак, Цветаева. И все, как четки, перебирают, да? Ничего этого не было. Была советская литература после 17-го года и русская до 17-го года. Это - как драконы водились, а потом вымерли. Человек с врожденным вкусом читать практически не мог ничего. Ему не была известна литература вообще. Так что приходилось читать то, что было написано. А от этого отвращала школа. И пока школа не кончилась, даже «Войну и мир» нельзя было прочитать. То есть, вы не представляете, из какого нуля приходилось происходить.
И вдруг я открываю (это называлось не ксерокс, а стеклограф) на стеклографе отпечатанный сборник, и там читаю живые современные стихи. Я в это просто не верю, что вот так, как я чувствую, чувствует другой человек. Потом уже, когда мы сдружились, когда я влип из-за корысти быть с этими людьми вместе в какое-то стихоплетство, а в дальнейшем и в литературу, я многое узнал и про него, в частности. Ну вот, упоминались «фонарики». А вы знаете, когда они были написаны? Сталин помер, и «фонарики» были написаны. А Сталин помер 55 лет назад. Это уже путь. И первые стихи, которые меня поразили, каждая строчка, они, наверное, антитеза вот этой Пушкинской премии:

Переехало собаку колесом.
Слез не лили, обязательных, над псом.
Оттащили его за ногу в кювет.
Оттащили, поплевали и - привет…
И меня однажды за ногу возьмут.
Не спасет, что я не лаю и обут,
что, по слухам, я - талантливый поэт.
Как собаку, меня выбросят в кювет,
Потому что в черной сутолоке дня,
как собаку, переедут и меня…

Вот это было нормальное ощущение русского поэта в то время. А теперь он лауреат.
Когда я стал немножко больше с ним знакомиться, то, пожалуй, тезис оказался такой: «Я в каждом своем слове - Глеб, как в каждой хлебной крошке - хлеб». И, действительно, где вы его не возьмете, где вы его не клюнете, там всюду окажется Глеб Горбовский. Вот сколько текстов он написал, ну, одни лучше, другие хуже, пусть разбираются, кто угодно, но там всюду будет этот же Глеб, этот же хлеб. И это будет оплачено.
А потом по Москве пошло гулять стихотворение:

Ты – танцуешь! И юбка летает…
Голова улеглась на погон.
И какая-то грусть нарастает
с четырех неизвестных сторон.
Ударяет в литавры мужчина,
дует женщина страшно в трубу…
Ты еще у меня - молодчина,
что не плачешь, кусая губу.
Офицерик твой, мышь полевая,
спинку серую выгнул дугой.
Ничего-то он, глупый, не знает,
Даже то, что он - вовсе другой…

Вот такие были стихи. И написаны они сто лет назад, почти ровесники Пушкина. А жить было нелегко.

Скука, скука… Съем человека.
Перережу в квартире свет.
Я – сынок двадцатого века.
Я - садовник его клевет,
пахарь трупов, пекарь насилий,
виночерпий глубоких слез.
Я от скуки делаюсь синим,
как от газа. Скука – наркоз!
…Сплю. Садятся мухи. Жалят.
Скучно так, что – слышно! Как пение.
Расстреляйте меня, пожалуйста!
Это я прошу – п о к о л е н и е.

Это стихотворение я сегодня вспомнил: когда шел сюда, я подрался с этим поколением по дороге к метро. Идет парень, а я иду с цветком, кстати, это цветок, наверное, подвел, у него такое название было плохое… похожее на драку… драцена… И вот я шел с цветком драцены и вижу: парень идет с девушкой. А бомжик сухенький такой, нормальный, что-то его попросил. А он его – раз! и между ног ударил. Ну, я не стерпел, у меня драцена в руках, я на него. А он мне туда же… Ну, в общем, слава богу, обошлось без милиции, и я дошел. Вот это -  «я прошу поколение», понимаете? Как это все проектировалось из времени на сегодня.
А какие страшные стихи пишет Глеб Горбовский, и там всегда есть позитив. Вот вам о поколении, которое уже дедушки. Эти дедушки, которые охраняли - наверное, из охранников.

Какое страшное лицо…
Глаза ночные - без просвета,
и губы вылились свинцом…
Кому-то будет он отцом, 
чье тело будет им согрето?
Он громко пьет из кружки пиво,
и жмется очередь тоскливо.

Это Горбовский минимализировался. Сначала он писал поэмы, потом все короче, короче, короче, потом он перешел на сонеты, потом с сонетов он перешел на семистишия (я вам прочел из семистиший), потом он перешел на трехстишия. Сейчас он их назвал, по-моему, неудачно: сэндвичами. Ну, бог с ним. Это была уже минимализация до…
У Глеба был такой нормальный естественный какой-то древний способ акына. Он писал, и когда он порцию свою выдавал, он шел по друзьям… Это был и способ публикации. Он им читал, они угощали, все радовались, все любили. Это способ – ну, какой-то средневековый. Но он жил, до самиздата он жил. Это был голосовой способ, распространенный в Петербурге. И вот я вдруг сейчас открываю второй том, где трехстишия помещены - избранные, по-видимому. Потому что их у него было ровно сто, когда у нас был последний с ним загул, перед тем, как мы разбежались: он - в лечебницу, а я - в Москву. И вдруг я читаю, а моего-то и нет. Забыл он туда его включить.

И бога нет, и мамы нет.
Держу за ручку пистолет.
И бога нет. И мамы нет.

Но я все-таки что-то еще доскажу, хотя я долго говорю, и мог бы бесконечно. Я не могу, не могу этого человека бросить, так я ему благодарен.
Значит, из всей этой грусти можно вывести такой позитив.

Наверное, я задуман был иначе –
Мохнатым кедром, сизым валуном.
Не человеком. Вот. Сижу и плачу.
И никакого смысла - в остальном.

Ответное слово Глеба Горбовского.

- Я благодарен ужасно, что есть такие еще совсем рядом жившие со мной в молодости люди. Но я не буду копошить все это дело. И я не буду шевелить пушкинскую плоть, читать его стихи - там «Пророк», там «Буря мглою». Я прочту два коротких стихотворения, посвященных ему. В разные времена.

Пушкинский час

Кто там бродит по белому февралю
В лакированных туфлях и аглицком фраке?
Заблудился в России, в ея улю-лю
На дорогах безвременья светлых во мраке.
Не единого беса во псковских полях,
Бесы вышли на Невский и мчатся вдоль окон.
И выходит поэт на кибиточный шлях
Одинокий… и в снах одинок он.
«Подвезите, я вынужден… в Петербург.
И огромная просьба: не бейте лошадок!
Непременно не бейте… Послушай-ка, друг,
Ты ведь знаешь, что этого делать не надо?»
Есть у каждой профессии Бог свой, Герой,
Не всегда он богами наземными признан.
Вы встречали на Мойке ночною порой
Человека в цилиндре?
Это вовсе не призрак.
Это наша поэзия в пушкинский час
Поверяет дозором былые владенья.
И, пожалуйста, все, кто не умер меж нас,
Постарайтесь проснуться на это мгновенье.

И последний, короткий, это уже 90-е годы. Это молитва такая или клятва. Себе и друзьям в поэзии.

Если выстоять нужно, как в окопе, в судьбе,
У России есть Пушкин, говорю я себе.
Чуть подтаяли силы, не ропщу, не корю:
Пушкин есть у России, - как молитву творю.
Есть и правда, и сила на российской земле,
Коль такие светила загорались во мгле.

Грант на проживание в заповеднике «Михайловское» вручает Георгий Василевич.

- Михайловское знакомо Глебу Яковлевичу, знакомо настолько, что когда он выступал на пресс-конференции, вспомнил, как ему довелось спать на скамье под небом Михайловского недалеко от могилы Пушкина. А я подумал, что и в этом есть тоже исполнение, если хотите, пушкинских рекомендаций. Мы все знаем его строчки о том, что «слышнее голос лирный, живее творческие сны». Давайте проверим и это.

Евгений Богатырев вручает лауреатам юбилейное издание, посвященное 50-летию музея А.С. Пушкина.