Шестая церемония вручения Новой Пушкинской премии

Директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырев.

    - Добрый вечер, дорогие наши гости! Добрый вечер, дорогие друзья! Сегодня 26 мая 2010 года, и сегодня в Государственном музее Пушкина, в московском доме Пушкина мы собрались, чтобы участвовать в торжественной церемонии вручения шестой Новой Пушкинской премии. Как все мы знаем, и многие из нас уже привыкли, наша Новая Пушкинская премия имеет уже свои традиции, и эти традиции незыблемы. Именно 26 мая, в день рождения Пушкина по старому стилю, мы собираемся все вместе и чествуем наших новых лауреатов.

    Но перед тем я бы хотел поприветствовать Маю Петровну Рыжову, которая приехала к нам из Челябинска. Напомню, в прошлом году советом Новой Пушкинской премии была отдельно отмечена «За достоинство и верность русской литературе» книга Маи Петровны «Лабиринты поиска. Родственники и свойственники Александра Сергеевича Пушкина». Майя Петровна по профессии геолог. И всю свою жизнь согласно самым русским традициям занималась поиском и потом литературной обработкой этих поисков, связанных с родственниками, свойственниками Александра Сергеевича Пушкина, а также с декабристами. И результатом ее многолетнего труда стала та книга, которая была отмечена нашей Новой Пушкинской премией.

Ответное слово Маи Рыжовой.

    - Я очень счастлива, что нахожусь среди вас. Я из далекой провинции, с Урала. Большой привет от челябинцев. Они мне не простят, если я вам не передам привет от Южного Урала, от Среднего Урала. Да, я полевой геолог и проработала в поле много-много лет. Но знаете, все, что я видела, все отражалось в моей голове, как как бы негатив, чтобы потом проявиться в моей памяти. И вот я на старых уральских картах нашла интересные фамилии, фамилии Строгановых, Демидовых. И посмотрела, кто же это такие. И когда я начала исследовать эти фамилии, то оказалось, что Строгановы родственники Александра Сергеевича Пушкина. Это еще никто не доказывал. А Строгановы были в родстве с Демидовыми, и так я доказала родство и Демидовых, и Строгоновых, и Пушкиных. И знаете, удивительно, одна из глав называется у меня «Пушкин и Пиковая дама – родственники». Потому что именно Пиковая дама, то есть прообраз Пиковой дамы – княгиня Голицына Наталья Петровна, урожденная графиня Чернышева как раз положила начало этому родству. А если вы помните, у Пушкина в черновиках шестой главы «Евгения Онегина» есть стихи о гибели Александра Строганова:

Но если жница роковая,
Окровавленная, слепая,
В огне, в дыму - в глазах отца
Сразит залетного птенца!
О страх! О горькое мгновенье,
О Строганов, когда твой сын
Упал сражен, и ты один.
Забыл ты Славу и сраженье
И предал славе ты чужой
Успех ободренный тобой.

Так этот Строганов был героем 12-го года, а его сын Александр был кузеном Александра Сергеевича Пушкина. Они встречались в Больших Вяземах у княгини Голицыной.

И вот еще хочу я сказать про Урал. Если посмотреть старые карты Урала, то мы увидим там такие фамилии, там такие люди были, имели имения и богатели за счет Урала. И знаменитые письма Карамзиных, в которых было описано, как Александр Сергеевич Пушкин жил в тот последний период - 1836-37 годы, как его травили, эти письма Карамзиных, которые были направлены Андрею Николаевичу, когда он был за границей, оказались в Нижнем Тагиле. Вы все помните незабвенного Ираклия Луарсабовича Андроникова, вы помните, как он восторженно рассказывал об этих письмах. А я проследила, как же попали эти письма в Нижний Тагил. Я составила родословную семьи Богатыревых, которые сохранили и отдали эти письма безвозмездно в музей. Теперь эти письма находятся в Пушкинском доме как документы первейшей важности.

    Большое спасибо, что вы меня сюда пригласили. И я так счастлива, что я всех вижу вас, и большое вам спасибо всем-всем-всем.

Председатель совета Новой Пушкинской премии писатель Андрей Битов.

- Есть теперь такое отвратительное слово формат, которое, оказывается, что-то означает кроме рамки. И вот формат премии у нас - живой.

Мы пересмотрели в буквальном смысле и наш формат, и премия наша уже выглядит несколько иначе. Это не в связи с кризисом и недостатком средств, а в связи с тем, что формат, это обязательство перед тем именем, которое носит эта премия.

Извините, если я займу лишнее время, - ну, так бывает у нас, особенно в Москве, что все яйца в одну корзину кладут – одновременно назначается три-четыре мероприятия, а ты уже стал таким падшим человеком, что от чего-то не можешь даже отказаться или чему-то поддаешься. В общем, перед этим был я на другой презентации и сбежал из нее. И вот там был не соблюден формат. Я в первый раз попал в храм Христа Спасителя. И, господи прости мне этот грех, эту хулу, это чудовищное переживание христианина – побывать внутри этой коробочки. Это новый формат, никакого отношения к христианству не имеющий, завешанный портретами патриарха, никакого отношения к церкви уже тоже не имеющему. Собрание было по поводу шедевров литературы XX века, и оно было тоже исполнено в новом формате, никакого отношения к шедеврам литературы XX века не имеющим. И т.д. и т.п. И этот зал, исполненный по идеям еще постсоветским, перемешанным с каким-то лживым богатством. Это все было не так. У нас свой формат, понимаете? И я просто здесь стал дышать, когда я выбежал, сбежал оттуда, не сказал своего слова, потому что я бы им наговорил такого, что… Тут я был еще политкорректным, а я бы там сказал все, что я думаю про всех этих людей, которые форматируют, ничего не производя, естественно.

У нас за честные денежки фонда Жукова честная Пушкинская премия, которая пытается не быть ниже имени, которое она носит. И вот еще одно мое убеждение - только утопия является рабочим состоянием жизни. Я не имею в виду коммунизм или еще какие-то идеи, а именно то, что считается второстепенным у хамеющего общества, то, что не нужно, не актуально, не первостепенно, оно-то и есть первостепенно, актуально и нужно. И именно благодаря этому сохраняется все то благодаря чему мы до сих пор живы. Так вот, филология, которая всегда считалась чем-то таким заштатным, менее важным, чем атомная физика или колбасный завод, понесла за последнее время такие последние и настоящие утраты. Действительно как будто бы молния с неба грянула, когда она подкосила подряд и Владимира Топорова, и Елеазара Мелетинского, и Сергея Аверинцева, и Михаила Гаспарова. Просто – фьють, - как будто уже больше не надо. Так что наша премия в этом году изменила формат еще и в этом отношении, у нас нет молодого лауреата, и мы бросаем вызов своего рода обществу или, не знаю, структурам, что надо платить тем, кто сохраняет память. О литературе бы ничего не было известно, она бы вся давно пропала, если бы не было филологии. Вот мы все думаем, что есть производители, писатели, которые написали романы и поэмы. Ничего подобного. Если бы под этим всем не существовало настоящего основания филологии, то мы бы забыли уже, что существует Пушкин и Толстой. Вот в этом году у нас два достойных филолога, равноправно принимающих премию за заслуги перед тем, что сохраняют нас. Вот так я объясняю нынешний поворот премии.

Лауреат Новой Пушкинской премии 2005 года филолог Сергей Бочаров поздравляет Ирину Роднянскую.

    - Я прежде всего скажу самое главное. Самое главное то, что Ирина Бенционовна Роднянская у нас одна. Просто одна. Всякие, конечно, одни, но Роднянская одна, и с этим согласятся, я думаю, все, кто знает ее, и все ее друзья, которые здесь. Хорошо сейчас Андрей Георгиевич говорил про филологию, но сама Роднянская, когда ей приходится говорить о себе, любит сказать, что она критик, любит даже как бы и отказаться от более почетных званий, таких, как филолог, философ. При этом не по причине скромности, я думаю, а по причине точности какой-то. В самом деле она считает, что она критик. И она права. Действительно, она, как сама где-то говорила о себе, в юности начиталась Белинского и решила, что – «стану критиком». И стала. И выбрала критику не как профессию, а как судьбу, творческую судьбу, конечно. И она заняла не только в литературе нашей, и во всем нашем гуманитарном мире единственное место, единственное. Потому что, в самом деле, она одна.

    Я не могу забыть, хотя это очень давнее воспоминание - 1962 год, свое первое впечатление, когда я читал ее первую статью в «Новом мире» о беллетристике и настоящей литературе, еще не зная, кто это такая Ирина Роднянская. А 1962 год, между прочим, тот самый год, когда в том же самом «Новом мире» появился, немножко позже перед нами Солженицын. Это было очень интересно читать, потому что молоденький автор, молоденький и совершенно никому не известный, рассказывал нам о том, что такое настоящая литература. Вот беллетрист, он что делает? Беллетрист дает читателю то, что читатель ждет от него, чего он ожидает, а настоящий писатель, он не потакает читателю, он читателя мучит и учит. В общем, это настолько свежая была мысль, что до сих пор этого не забыть никак. Ну, и сколько я начитался с тех пор Ирины Роднянской и всякий раз, когда читаю, всякий раз радуюсь. Да, она критик. И что она сделала? Она возвысила это звание критика и сняла различия между критиком, филологом, философом. Сейчас, наконец, мы получили собрание сочинений ее, это фундаментальный двухтомник, там вся русская литература - «Движение литературы» называется. Это как будто название присяжного критика. Но, смотришь в оглавление и видишь, какое движение – от Пушкина и Гоголя до Платонова и Заболоцкого. Заболоцкий, кстати, это особая такая личная ее тема. Мы сегодня в гостях у Пушкина, и тот, кто читал Роднянскую, поймет меня. Вот мы читаем Пушкина, читаем, например, - «и мысли в голове волнуются в отваге». Это Пушкин сказал о себе. И когда я читаю Роднянскую, то мне прямо видится, как в этой голове мысли волнуются в отваге. Видимо, никаким другим словом нельзя определить то, что она сделала за все эти полвека, за жизнь, как употребить слово - служение. Это слово, конечно, патетическое, но вот хочется сказать именно это про Ирину Бенционовну и сказать это даже патетически. Служение всей русской литературе, не только сегодняшней литературе, как полагается ожидать от критики, всей литературе и философии тоже. И Владимиру Соловьеву, и Сергею Булгакову, которых мы получили от нее в виде издания великолепного. Ну и, опять-таки, мы здесь у Пушкина. У Роднянской есть статья под названием «Поэтическая афористика Пушкина и политические или идеологические понятия наших дней». А почему так называется? Потому что писалось это в 90-е годы и там цитировалось из Пушкина - «пружины смелые гражданственности новой». Мы тогда страдали по этим самым пружинам, по этой новой гражданственности. Но. Роднянская - великий филолог. Филолог - это человек, который любит слово по этимологии этого слова. Он любит слово, которое он исследует, но он и свое слово должен иметь и его любить, которое находится в родстве с тем словом, которое он исследует, они роднятся. Не даром же Роднянская все-таки как никак. Так вот, там описано это слово Пушкина, как оно образуется, такое емкое, краткое. И там это сказано таким словом: «кратчайшим воздушным путем вместо извилистого наземного». Вот как это сказано. Сказано так, что, я думаю, Пушкин бы позавидовал. В общем, мы все Ирину Роднянскую любим давно. Я думаю, все, кто находится здесь. И слава Богу, что сегодня, наконец, ее оценили. Спасибо. На нашей улице праздник.

Председатель совета Новой Пушкинской премии писатель Андрей Битов.

    - Простите, пожалуйста, но надо чуть-чуть нарушить протокол. Дело в том, что самый верный друг и соратник Ирины Роднянской Рената Гальцева, философ, кстати, очень хочет сказать пару слов. И нельзя не дать ей этого слова.

    Рената Гальцева приветствует Ирину Роднянскую.

    - Для краткости я буду зачитывать. Я быстро прочту.

Как мне найти нечто совершенно исключительное в личности того, о ком мы взялись говорить или писать? Как не выделить его из среды человеческой, поставить на высшую ступень. Эфир, печать, зрительная панорама заполнены сегодня необыкновенными, грандиозными и даже великими современниками. И это великодушно. Панегирикам не мешают ни комфортные этапы жизни героя, - время было такое, ни пугающие достижения его творческого гения. - Наоборот, оригинальность самовыражения. И как же трудно на этом фоне нарушения всяких мер убедить кого-то в существовании подлинной безмерности и подлинной исключительности, в превосходстве творческой личности, взявшейся защищать скучное дело истины и утверждать смыслы. Я имею в виду именно Роднянскую.

Не знаю даже с чего начать, хотя уже пора кончить, потому что совсем нет времени. Может быть, с самого внешнего, с языка, с самой словесности ее текстов. Мало примеров, сравнимых с ними по словесному богатству и изяществу. Ну, конечно, Сергей Аверинцев из современников заставлял меня приходить в филологический трепет. А точность определяемого у Ирины Роднянской? - каждая вещь характеризуется тут безукоризненно идеально найденными и не стертыми словами, которым замены нет, как будто они родились самим предметом. Она говорит и пишет набело, хотя у мастера, как у перфекциониста, свои придирки и недовольства собой. И вот еще. Роднянская блистательный импровизатор. Моментально она развивает тему. Из брошенного слова возникает эссе и одновременно строго логический пассаж. Как ни вспомнить тут известное о чуде импровизации у Пушкина. «Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха, и уже стала вашею собственностью, как будто с нею носились, лелеяли, развивали ее непрестанно». Рафинированный эссеизм уживается у Роднянской со следовательской дотошностью, дискурсивной и причинно-следственной аргументацией. Ни одно утверждение не остается недоказанным. Мысль неукоснительно движется вширь и вглубь, отклоняя по ходу дела не оправдавшие себя толкования и гипотезы и снимая таким образом один слой трактовок за другим, пока доказуемое не будет принуждено, в конце концов, уступить место предельному недоказуемому на той глубине, где совершается мировоззренческий выбор. И мы, вслед за ведущим, вовлекаемся в интригу расследования, как в детективный роман.

Роднянская – литературный критик, верный подлинному смыслу этой профессии - не сравнительно историческому, не формальному, не рецептивному, который, простите, на мой взгляд, имеет дело больше ни с отражением самого жизненного мира в литературе, а с отражением отражения и по преимуществу работает в плоскости бумаги. Она пишет, по ее выражению, о том, что чувствует. Она занята актуальной критикой, чья задача всегда антропологическая – вглядеться в человеческое лицо, разгадать тайну личности. И в конечном счете задача метафизическая – увидеть вечное через призму временного. Своими трудами Роднянская доказывает, что истинная литературная критика - это критика философская.

Грант на проживание в заповеднике «Михайловское» вручает Георгий Василевич.

    - С большим удовольствием вручаю Ирине Роднянской наш грант или чек, наверное, как любят говорить на разных мероприятиях. И, честно говоря, в самом деле, «Новый мир» и Ирина Роднянская - это совершенно совместные и неотъемлемые друг от друга понятия. И я просто счастлив, что у нас лауреат сегодня такого высокого уровня.

    По доброй традиции награждение обычно бывает трудным моментом, потому что оно длительное. И по доброй традиции, поскольку Россия имеет протяженность достаточно большую, мы предлагаем путешествие из возможных. Туристическая фирма «Александр Сергеевич Пушкин и Михайловское» может гарантировать приезд и творческую работу на территории, за которую отвечает Пушкинский заповедник. Мы, соответственно, и вручаем сертификат на путешествие из Москвы в Михайловское протяженностью в две недели в надежде, что там родятся те строки, которые еще не написаны.

Председатель совета Новой Пушкинской премии писатель Андрей Битов вручает диплом. (Стилизованная под издания 19 века книга с чистыми страницами.)

    - Вот еще жуткая вещь. Я надеюсь, что вы ее раскритикуете как следует. А? Это все, что вы не написали.

Лауреат Новой Пушкинской премии Ирина Роднянская.

    - Ох… Вы знаете, такой альбом подарил Владимир Одоевский Лермонтову, после чего тот, написав несколько страниц, был убит на дуэли.

Ответное слово Ирины Роднянской.

- Я столько времени отняла невольно, став темой для предыдущих ораторов, что я вас не задержу и для того, чтобы соблюсти протокол, а мне сказали, что я должна говорить пять минут, я за пределы этих пяти минут не выйду. Поэтому прочту очень краткую речь, если это можно так назвать, которую я написала.

Конечно, прежде всего – моя благодарность учредителям и устроителям этой замечательной премии, а также тем, кто, присуждая ее, остановил свой выбор и на мне.

Обычно удостоенные говорят в таких случаях, что это событие стало для них сюрпризом. Для меня тут неожиданность в квадрате. Я не писатель, не поэт, не пушкинист и вообще, строго говоря, не филолог или литературовед, хотя в филологию, историю русской литературы и философии, даже в стиховедение совершала спорадические вылазки. Я и журнальный критик не вполне, хотя по преимуществу все же таковой.

Стараясь найти свое место в границах премии с таким славным именем, я, разумеется, в энный раз перечитала суждения о критике умнейшего человека России, - эта государева аттестация сохраняется за Пушкиным для нас – по крайней мере, для меня – по сей день. Меня полностью устраивает вот это его простое, почти простодушное, определение: «Критика – наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы». И далее: «Она основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений». Так вот, не берусь судить об остальном, но до последнего условия я явно не дотягиваю, мои журнальные наблюдения за движением современной литературы были недостаточно «деятельными», то есть обозревательски не слишком усердными и периодичными.  

И все же. Единственным интересом  и задачей того, что я писала, было открывать истинную красоту и, значит, правду в свежих произведениях словесности, выделяя их из среды тех, что блещут ложными красотами и вольно или невольно лгут против истины, эстетической, жизненной и духовной.

Здесь, как и в вере, по слову Достоевского, доказать ничего нельзя, но убедиться возможно. Однако должен быть некто, помогающий убедиться, убеждающий читателя  и силой своего собственного впечатления, и, повторю за Александром Сергеевичем, пониманием правил, которым следует художник, и знанием высших образцов, с которыми тот может быть сопоставлен. Своим словом помочь другим убедиться в том же, что чувствую и постигаю я сама, - таким критиком старалась я быть. И если это получает сегодня добрую оценку, выходит, старалась не совсем напрасно.

И еще – из пушкинских мыслей. У него есть любопытное замечание о тех, пишущих «для малого числа», кто «с любовию изучив новое творение, изрекают ему суд и, таким образом, творение, не подлежащее суду публики, получает в ее мнении цену и место, ему принадлежащие». Пушкин, с присущей ему точностью, ведет здесь речь  о необходимой авторитетности экспертного сообщества. Авторитет же этой неформальной инстанции сейчас под большой угрозой. Едва теплясь в премиальных процессах и в поневоле маргинализирующихся толстых журналах, она, инстанция эта,  оказывает все меньшее влияние на публику, захваченную богатой культурой развлечений, богатой и в буквальном смысле.

Но честь и достоинство этого узкого сообщества всем нам необходимо сохранять, пусть отчасти ощущая себя в некоем гетто. В такое гетто я, как говорится, «ради идеи» перешла работать, в надежде на то, что уже не только как автор, но и как редактор приму участие в завершении уникального для любой национальной литературы издания – в составлении 6-го тома «Словаря русских писателей». И что же? Краткую свою речь в этой связи завершу анекдотической кодой. Не продлясь и года, работа над этим, заключительным, томом остановилась. Нет денег, денег нет! Ни у одного из профильных министерств или общественных фондов!  Еще раз потревожу Пушкина. С величайшим вниманием он относился к справочным изданиям куда меньшего размаха – к Словарю православных святых или ключу к «Истории государства Российского». Если бы он знал, что сейчас идет речь всего о трех млн. рублей – о сумме, которую, с пересчетом на тогдашний курс, он мог спустить за карточным столом, он был бы неприятно изумлен.

 Я хотела закончить латинским словом Dixi,

но потом поняла, что кончать надо на радостной ноте, потому что благодарность моя за этот вечер и за слова, которые я услышала, и за внимание ко мне учредителей премии, и за то, что в самый ненастный день мая, как говорят, завтра уже будет погода получше, пришли поздравить меня и Валентина Яковлевича Курбатова столько народу, - вот за это я бесконечно благодарна. И потому грустное место в своем маленьком выступлении я стараюсь смягчить и уравновесить радостной нотой. Все.

Директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырев.

    - Я позволю себе тоже нарушить, как и  Андрей Георгиевич, протокол и поприветствовать, я думаю, мы сделаем все это вместе, своего друга, коллегу, директора Всероссийского музея Александра Сергеевича Пушкина в Петербурге Сергея Михайловича Некрасова. В Петербурге своя премия - Царскосельская, и мы рады, что вы все шесть лет, что мы вручаем Новую Пушкинскую премию, всегда с нами. Словом, здесь представители всех пушкинских музеев – и Петербург, и Михайловское, и Москва. И мы будем надеяться, что Царскосельская премия и Новая Пушкинская премия будут всегда вместе и всегда будут идти рядом.

Директор музея «Ясная Поляна» Владимир Толстой приветствует Валентина Курбатова.

    - Добрый вечер, дорогие друзья! Несмотря на ненастную погоду у меня прекрасное настроение сегодня целый день, потому что я ощущаю праздник. У нас у всех сегодня праздник и я вас с ним поздравляю. И очень хочу поприветствовать членов жюри Новой Пушкинской премии, как вы ее называете, и поздравить их с потрясающе точным выбором, безукоризненным выбором лауреатов этого года. Я искренне поздравляю Ирину Бенционовну с премией, которую она получила, и очень счастлив представить своего друга Валентина Яковлевича Курбатова. Это люди, которые, безусловно, заслужили.

Мы как-то в последнее время чаще всего, к сожалению, сталкиваемся с огромным количеством всякой несправедливости – мелкой, средней, большой несправедливости. На каждом шагу. А вот справедливость стала торжествовать редко. Вот сегодня она здесь торжествует, и это очень радостное ощущение.

    Пушкинская премия - Валентину Курбатову, по-моему, это абсолютно точное попадание, потому что Валентин Яковлевич, человек абсолютно пушкинского духа. И представлять его не надо и не надо много говорить, потому что людям, которые любят, чувствуют и знают русскую литературу и небезразличны к отечественной культуре, к мировой культуре вообще, это имя не нуждается в представлении. Валентина Яковлевича гораздо лучше читать и слушать.

    Сегодня есть помимо слова «формат» есть еще слово «регламент». Регламент для получающих премию - пять минут, для представляющих – три. Так вот, я свою минуту к огромному удовольствию отдам Валентину Яковлевичу, который сказал, что у него на шесть минут слово. Так его лучше слушать шесть и 10, и 15. Валентин Яковлевич Курбатов, дорогой, поздравляем вас!

Президент Благотворительного фонда Александра Жукова Александр Жуков.

    - Будем так говорить - Псков, Михайловское - такие истоки русской культуры, которая очень хорошо чувствуется в этих местах. И вот Валентин Яковлевич, кроме всего прочего, что он замечательный филолог, критик и так далее, он просто защитник этой культуры. Я очень тоже рад и доволен, что мы вручаем сегодня ему премию.

Грант на проживание в заповеднике «Михайловское» вручает Георгий Василевич.

    - Готовясь вручать сертификат на ссылку в Михайловское, хочу привести одну замечательную фразу, которая мне сегодня попалась при подготовке к нашему вечеру – «Все уже было сказано раньше, но не всеми». Вот это тот самый случай, когда понимаешь, что литературная критика никогда не исчерпается просто потому, что все уже все сказали. Есть еще люди, которые способны добавить для нас что-то такое, что кроме них никто не скажет.

Ответное слово Валентина Курбатова.

    - Я возьму пример с Ирины Бенционовны и тоже прочитаю свое коротенькое слово.

    Незакатное солнце.

    Все нейдет у меня из памяти мысль Василия Васильевича Розанова, которую я уж и повторял не раз, а вот она держится репьем и всё не становится не менее беспокойной, что поживи Пушкин подольше – мы не разделились бы на славянофилов и западников – стыдно было бы его цельности. А мы всё не заживим эту несчастную рану. Да и не рана это уже, а удобные обжитые ложи в театре жизни. Хотя границы давно размылись, старые маски повытерлись, и сквозь них глядят у одних смущенные лица, а у других уж и лица не осталось, маска приросла.

Не прошел нам даром долгий период, когда характеристикой времени, общей его интонацией было, по слову Александра Сергеевича, «невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему…»

Эту аттестацию легко было бы отнести к «клеветникам России», к беспечальным западникам, для которых, чем положение общества горше, тем и веселее - больше им поводов блистать тонкой иронией и мстительнее тыкать  бедной стране в лицо «цивилизованным человечеством». А только характеристику эту Александр Сергеевич адресовал не кому иному, как Александру Николаевичу Радищеву –  сердцу не в зеркало глядевшему, а действительно страдавшему за несчастную свою Родину. Но и зная о страдании и  ссылке Радищева, Александр Сергеевич все-таки говорил то, что говорил, потому что чувствовал вернее и видел дальше дня (и то же видел, что Радищев, да понимал лучше)  слышал небесное задание России, как, может быть, больше не слышал потом никто. И не умозрением слышал, как славянофильская ветвь от Киреевского и Ильина до нас, грешных, кто их жадно цитировал, с победной укоризной поглядывая вокруг, словно сам выстрадал эту мысль и понял Божье задание России. Нет, Пушкин слышал всем сердцем, всем духом, всем течением крови, так что  «Играй, Адель» и «Пророк» не толкали друг друга в его душе, как в михайловские дни легко соседствовали «Граф Нулин» и «Борис Годунов», - каждый в свой час души и ума и каждый всем светом, всей любовью и всей печалью.

    Это было тайной его единственной, его небесной свободы , которая, может, только в России и возможна и при которой в одних устах одинаково естественны  «рабство дикое» с  «Ура, наш царь!»,  «оковы тяжкие» с «Россия, встань и возвышайся!», а бедный Евгений и «кумир на бронзовом коне» только вместе и целы, а порознь не жизнь, а только история.

    Как это потом страшно верно выговорится у Татьяны Глушковой к смущению вольнолюбивых умов и «гражданского общества»:

И надобны крестьянские труды,
Тьмы крепостных демидовских рабочих,
Чтобы выковать «Египетские ночи»
Иль это  - «гений чистой красоты»…

    Гений и «крепость» в одном сердце – согласи-ка! Но именно поэтому так дружно и вырывалось о нём у Одоевского, Ильина, Непомнящего – «Солнце русской поэзии», «солнечный центр нашей русскости», «центральный момент русского культурного развития». И слово «русское» ходило в обнимку  с Пушкиным и было неразделимо с ним, как условие единства, и Пушкин был светлым улыбчивым Образом (страшусь сказать иконой), таинственно и закономерно обнимавшим в своем роду двенадцать святых наших месяцесловов.

    Нам этой правдой уже не дышать. Соединительные  союзы ушли в изгнание, уступив место разделительным, и мы уже не дети «и», но «или-или». И нам уже не почувствовать родства «чудного мгновения» и «крепостных рабочих». Оттого Александр Сергеевич и непереводим на иные языки и так и остается миру загадкой, что там эта чудная цельность необратимо унесена историей. И сами европейские языки уже не знают этого небесного «всё во всём», этой исполненности, в которой слово не оборвало связи с райской адамовой прародиной, а помнит, что оно было у Бога и было Бог.

    К сожалению, мы понуждаемы миром к  «уравнительной пошлости прогресса», которая в свой час заставляла кипеть гневом Константина Николаевича Леонтьева. Но если когда-нибудь спохватимся и вспомним, «на чем основано от века самостоянье» России и захотим удержаться от окончательного падения в периферийное существование, повернем от дурной множественности к большому стилю, от потребы дня к небесным основам, мы увидим, что «темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа». Свобода быть самими собой перед Богом, а не ряжеными в чужом театре. А Александр Сергеевич с улыбкой встретит нас как блудных детей. И мир, тоже  уставший от своей дробности, с благодарностью повернется к нашей цельности и поймет, что и его-то задание и спасение – Пушкин.

    А нам не жалко. Он же солнце. Его хватит на всех!

Директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырев.

    - Ну, что же, мы плавно переходим к третьей части нашей торжественной церемонии. Многие знают, что есть переводы Марины Цветаевой стихов Михаила Юрьевича Лермонтова. Вот именно – есть! И я говорю это в настоящем времени, потому что переводы эти найдены, вы их сегодня видите напечатанными, а романсы на эти стихи исполнит один из популярных и любимых наших исполнителей Олег Погудин.

Председатель совета Новой Пушкинской премии писатель Андрей Битов.

    - Когда я говорил о том, что мы переформатировались, я заболтался и забыл одно действительно серьезное открытие, и хорошо, что мы к этому подошли. Мы постепенно развивались и в музыкальной части, которую восприняли как культурную традицию немцев, у них всегда музыка должна присутствовать во всем. «Опять эту гадину слушать» - это еще Лесков отметил. Но вот, это тем не менее традиция, которую тут блюдут. Стараются, чтобы музыка звучала из пушкинского времени, отыскивают не очень затертые музыкальные темы. Так что начало развиваться своего рода музыкальное литературоведение или литературное музыковедение, я не знаю даже, как это определить. Потому что сейчас вы познакомитесь с реальным открытием, которым мы обязаны собирателю и архивисту Валерию Босенко. Он предоставил нам эти уникальные материалы. Они действительно публикуются сегодня впервые. Это переводы Марины Цветаевой на французский язык Лермонтова. И спасибо Олегу Погудину, который совершенно от чистого сердца, а не от своей популярности только, Пушкину будет это петь.