Вера Мильчина

 Автобиография 

 
Вера МильчинаСначала официальная часть: родилась 7 сентября 1953 года, окончила филологический факультет МГУ, там же в 1979 году защитила кандидатскую диссертацию на тему «Шатобриан в русской литературе первой половины XIX века», после чего стала «пролетарием умственного труда» -- поступила сначала в Профессиональный комитет литераторов, а затем, в 1996 году, в Союз писателей Москвы. С 1979 до 2006 года в штате нигде не состояла. В 2006 году, правда, поступила на службу в Институт Высших Гуманитарных Исследований РГГУ и с большим удовольствием состою там в должности ведущего научного сотрудника, но только на полставки и трудовой книжки как не имела раньше, так не имею и до сих пор. Трудовой книжки нет, а труды имеются:  научных статей и рецензий опубликовано 250, некоторые из них собраны в сборник «Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы» (2004), а книг с французского переведено 25.
И поскольку премию мне дали за переводы, то о них и расскажу. Моя автобиография – это те авторы, которых я переводила. Они все – любимые, каждый по-своему. 
 
Это Шатобриан, оказавшийся вовсе не тем «реакционным романтиком» и рррромантическим занудой, которого «проходили» в советских вузах, а язвительным, остроумным, проницательным мемуаристом, который умеет описать не только вымышленную возлюбленную Сильфиду, но и полицейских шпионов, возвращающихся в живописных нарядах с ночного дежурства, который сталкивает лексику XVI века с неологизмами XIX-го и про которого Вяземский недаром сказал: «Он мыслит и чувствует как благородный человек, как дворянин, а - воля ваша - это не безделица в век бунтующих холопов». Мы с моей любимой подругой и сопереводчицей Ольгой Гринберг (1950—2008) начали с того, что перевели «эстетические» части трактата Шатобриана «Гений христианства» (в сборнике 1982 года «Эстетика раннего французского романтизма»), а в 1995 году выпустили перевод его главной книги – автобиографических «Замогильных записок». По тогдашним издательским условиям в переводе пришлось сделать некоторые сокращения, в частности, исключить сочиненную Шатобрианом биографию Наполеона. Может быть, найдется издатель, который захочет издать эту книгу целиком?
 
Это Жермена де Сталь, о которой не скажешь лучше Пушкина; когда  один из современников осмелился непочтительно отозваться о писательнице и назвать ее «барыней», Пушкин немедленно возразил: «Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Европа своего уважения».
 Это Бенжамен Констан, из художественного наследия которого на русском языке существовала только повесть «Адольф», а между тем Констан оставил еще несколько прозаических автобиографических произведений, которые были опубликованы во Франции только в ХХ веке. Эти повести по тонкости и безжалостности психологического анализа не уступают «Адольфу». Я перевела эту художественную прозу и не менее пронзительный человеческий документ – страстные любовные письма Констана к красавице Жюльетте Рекамье, и получился сборник, который совершенно естественно было назвать «Проза о любви».
Это Бальзак, про которого российские издатели и читатели были уверены, что абсолютно все его сочинения давным-давно переведены на русский; между тем оказалось, что это совсем не так. И в составе «Человеческой комедии», и вне ее нашлось достаточно непереведенных произведений, начиная с умнейшей «Физиологии брака»,  которую можно прописывать в качестве пособия отнюдь не физиологам, но психологам и даже психотерапевтам, и кончая в высшей степени актуальной «Монографией о парижской прессе», где можно прочесть такие аксиомы, как: «Чем политик ничтожнее, тем больше он подходит на роль газетного далай-ламы» или «Чем меньше у человека идей, тем выше он взлетает»; где фигурируют такие разновидности журналистов, как палатолог (это тот, кто сочиняет отчеты о заседаниях палат) или ничегоговед, он же популяризатор, который умеет сделать из одной фразы 12 страниц на любую тему; где про критиков сказано так: «Отличительные черты критиков весьма замечательны, в том смысле, что в каждом критике скрывается бездарный автор». А еще рассказано – с конкретными примерами – как газеты разных политических направлений рассказывают (кто гневно, кто восторженно) об одном и том же политическом событии, относительно которого позже выясняется, что его вообще выдумал некий шутник, а в реальности ничего подобно не происходило…
 
Это Шарль Нодье, которого я люблю за его ученые и остроумные библиофильские новеллы, но еще больше – за сказки для взрослых, например, за повесть «Фея Хлебных Крошек», заглавная героиня которой – нищая старая карлица ростом не больше 80 сантиметров, с двумя белыми и гладкими, «словно клавиши клавесина», клыками, заканчивающимися ниже подбородка; эта самая карлица оказывается у Нодье не кем иным, как легендарной Билкис, она же царица Савская. Билкис молода и прекрасна, но знать это дано только герою – чистому душой плотнику Мишелю. Мишель женится на Фее, и во время первой брачной ночи обнаруживает в своих объятиях вместо старой карлицы юную красавицу. У Нодье это описано так: «Увы, Билкис, что вы делаете и что привело вас сюда? Я женат на Фее Хлебных Крошек». – «Я и есть Фея Хлебных Крошек», -- отвечала Билкис, бросаясь в мои объятия. «Фея Хлебных Крошек! -- воскликнул я. – Билкис не может обманывать меня, но ведь я чувствую, что вы почти моего роста».. – «О, пусть это тебя не удивляет, -- отвечала она, -- я удлиняюсь». – «Но, Билкис, у Феи Хлебных Крошек есть два длинных зуба, которых я не нахожу меж ваших свежих и благоуханных губ!» -- «О, пусть это тебя не удивляет, -- отвечала она, -- эти зубы – роскошное украшение, которое пристало лишь старости». – «Но, Билкис, близ Феи Хлебных Крошек я не испытываю того сладострастного смятения, того почти гибельного наслаждения, какое охватывает меня близ вас!» -- «О, пусть это тебя не удивляет, -- отвечала она, -- ночью все кошки серы». 
 
Это Жорж Санд; я перевела ее роман «Спиридион», -- удивительное произведение: про монахов, без женщин, без любовной линии, про одни лишь духовные поиски, а читается на одном дыхании (это я, к своему удовольствию, слышала от многих читателей).
 
Это сочинительница светских хроник Дельфина де Жирарден; в каждом из очерков, которые она в 1836—1848 годах еженедельно публиковала в газете «Пресса», есть блестящие зарисовки человеческих характеров и бытовых обстоятельств, которые хочется цитировать без остановки. Приведу только один фрагмент – про ремонт: «Если вы захотите перекрасить карнизы и оклеить стены новыми бумажными обоями, к вам пришлют мальчишку-наклейщика; он доставит клей и рулоны обоев, сорвет со стены старые обои, положит доску на козлы и уйдет. Вы станете посылать за ним, вы прождете его целый день с утра до вечера, но он не придет. Назавтра, в воскресенье, он воротится, наклеит на стены шесть листов упаковочной бумаги и уйдет, потому что кто же работает в воскресенье! На следующий день он не вернется, потому что кто же работает в понедельник! Во вторник он явится в четыре пополудни, когда будет уже темно, и наконец в среду его мастер, убежденный, что у вас уже все готово, придет за своим подмастерьем, чтобы отправить его к другому заказчику. И так повсюду; обойщики, драпирующие стены тканью, — люди еще более удивительные: они приносят в ваш дом стремянку и преспокойно устанавливают ее посреди гостиной, они усеивают пол гвоздями, кусачками, молотками, плоскогубцами, скобами и прочими устрашающими предметами... а потом уходят. Зрелище всех этих орудий пытки обращает вас в бегство, вы предоставляете обойщикам возможность трудиться без помех и проводите весь день в городе, а воротившись вечером, налетаете на стремянку — увы! совершенно бесполезную; она пригодилась лишь на то, чтобы напугать вас и заставить даром потратить время». Написано в 1839 году в Париже. Хотя некоторые мои приятельницы в шутку упрекали меня в том, что все это сочинила я сама, а Дельфиной только прикрываюсь. Но это неправда. Мне самой так не написать.
 
И наконец, автор, которого я перевела только что, -- Александр Гримо де Ла Реньер, создатель «Альманаха Гурманов» и Дегустационного суда присяжных, человек, заложивший основы кулинарной критики и первым продемонстрировавший, что книга о еде может быть не просто сборником рецептов, а чем-то гораздо большим – гурманской литературой.
 
Я перечислила моих любимых авторов первой половины XIX века. Некоторых из них (Шатобриана, Сталь, Констана) Пушкин читал и высоко ценил. В сборник 1982 года «Эстетика раннего французского романтизма» вошел небольшой фрагмент из шатобриановского «Опыта об английской литературе». Эта та самая книга (двухтомное приложение к переводу «Потерянного рая» Мильтона), которой Пушкин посвятил одну из своих последних статей и по поводу которой сказал: «Тот, кто, поторговавшись немного с самим собою, мог спокойно пользоваться щедротами нового правительства, властию, почестями и богатством, предпочел им честную бедность. […] Шатобриан приходит в книжную лавку с продажной рукописью, но с неподкупной совестию». 
 
Других «моих» авторов Пушкин прочесть не успел. Но «Словарь языка Пушкина» все равно служит мне главным стилистическим камертоном.
Кроме писателей  XIX века (а я назвала далеко не всех; следовало бы еще упомянуть Астольфа де Кюстина и Теофиля Готье, Александра Дюма и Альфреда де Мюссе) я переводила и французских историков века ХХ-го, которых очень высоко ценю: Марка Блока с его «Королями-чудотворцами» и Анну Мартен-Фюжье с книгой про парижскую «Элегантную жизнь», Франсину-Доминик Лиштенан с книгой «Россия входит в Европу»,  Жерара де Пюимежа с книгой «Шовен, солдат-землепашец» (об истоках шовинизма) и Мишеля Леруа с книгой «Миф о иезуитах: от Беранже до Мишле» (о том, как создается образ врага из подручного материала – в данном случае из иезуитов).
 
Всех этих авторов, и старинных, и современных, я переводила и комментировала из любви к ним, и мне хотелось, чтобы эта любовь передалась всем моим читателям. Присужденная мне Новая Пушкинская премия свидетельствует о том, что мое желание хотя бы отчасти сбылось. Тем более радостно и лестно принять эту премию.