За достоинство и верность русской литературе

В 2009 году Новой Пушкинской премией Специальным Дипломом «За достоинство и верность русской литературе» отмечена книга М.П. Рыжовой "Лабиринты поисков". (Челябинск. "Каменный пояс". 2006 г. 294 с.)

Рыжова Мая Петровна родилась 20 мая в 1930 году в городе Умани Киевской области в семье служащих. Родители были членами КП (б) У. Трудились там, куда их посылала партия и часто, что бы не разводить семейственность, это были разные районы Киевской и других областей Украины.
В 1937 году отца исключили из партии. Его осудила тройка по ст. 58/10. Он был арестован и выслан в г. Сыктывкар Коми АССР. Маму также исключили из КП (б) У. Наша семья, мама, брат Владимир и я, переехала в Киев, где на окраине города Демиевке, в то время Сталинке, жила бабушка, мамина мама. Комната была одна, перегороженная русской печью, мы заняли место за перегородкой. Маму, как жену врага народа, не брали на службу в государственные предприятия. Она обвинялась в том, что не разоблачила своего мужа. Вероятно, от того, что родители не были расписаны, да и жили в разных районах, мы остались с мамой, её не репрессировали, а нас с Володей не сдали в детский дом. Брат, он был старше меня на восемь лет, продолжил учёбу в украинской школе № 37. Я поступила в первый класс туда же в 1938 году.
Но, несмотря на все передряги, у меня началась новая и очень интересная жизнь. Я сделалась запойным читателем. Наша семейная библиотечка умещалась на небольшой полке, и среди книг находился сборник - «Чтецъ-декламаторъ» - потрёпанная книжонка, изданная до революции, с жёлтыми и хрупкими листками. Там были стихи на русском языке, которого я не знала. Но «Чтецъ-декламаторъ» мне помог. Это была моя первая книга. Особенно, мне понравились стихи «Каменщик, каменщик с верной лопатой» и «Сакья-Муни каменный гигант». Я плохо их понимала, но они меня тревожили. Самыми же главными источниками чтения являлись хрестоматии. Володя в школе изучал русскую и украинскую литературу, а в хрестоматиях, либо в отрывках, либо полностью печатались произведения русских и украинских писателей, и эти книги у нас скапливались. Так что, я до 1941 года убила двух зайцев. Познакомилась с русской и украинской классикой и выучила, правда, не совсем хорошо, русский язык. В настоящее время это мой язык, потому что я почти всю жизнь прожила в России, точнее – на Урале. Хотя украинский язык, язык моей семьи, язык детства - мой второй язык. Конечно, были и библиотеки, где брала книги мама, она очень любила читать. И ещё - обмен между читающими подружками. Так я прочла новеллы Мериме, кое-что из Диккенса и конечно, детскую советскую классику. Но не совсем была согласна с писателями. Например: мне казалось, что «Давид Копперфилд» неправильное название. По соседству жил мальчик Давидка и я думала, что правильнее было бы назвать «Давидка Перфилд».
В 1940 году Владимир закончил десятый класс и был призван в Красную армию. Он погиб в мае 1943 года при наступательных боях.
А я в 1941 году с похвальной грамотой перешла в четвёртый класс. В это же время мама стала работать заведующей детским комбинатом (детсад, ясли) в посёлке Корчеватом. Посёлок находился, примерно, в пятидесяти километрах южнее Киева. Вероятно, потому что, детский комбинат - государственное учреждение, располагался за чертой города, ей доверили работу заведующей. В Корчеватом нас и застала война. Я очень хорошо помню ночь на 22 – е июня и первые бомбы, сброшенные фашистами. Мамы дома не было, она окучивала картошку, а я спала, и видела сон, как будто мой брат Володя в меня стреляет. Проснулась от гула самолётов, от страшного грохота, где-то недалеко рвались бомбы. Я ничего не поняла, мне было одиннадцать лет, и я никогда не видела войну. А вот манёвры происходили часто. Я и подумала, что это манёвры. Но когда мы с местными ребятами пошли на станцию за хлебом, то там увидели много военных, и все говорили, что началась война. На нас напали немецкие фашисты. Был выходной день, воскресенье, и мы поехали пригородным поездом в Киев к маминой подруге, она жила по Михайловской улице, недалеко от Крещатика. Именно, там, на Крещатике прослушали речь В.М. Молотова.
Конечно, мы не предполагали, что война продлится так долго. Были уверены, что Красная Армия сразу же разобьёт фашистов. Но на деле всё оказалось иначе. Нас бомбили постоянно, потому что по посёлку проходила линия обороны Киева, и вблизи был аэродром. В полукилометре от нашего жилья располагалась воинская часть, там стояли зенитные батареи. По вечерам в воздух поднимали аэростаты, и они там плавали, как большие, толстые колбасы. Бомбёжки происходили, большей частью, по ночам. Спать было невозможно. Небо от взрывов снарядов, пожаров, ракет становилось очень светлым, хотя в июле ночи на Украине самые тёмные.

Земля горела, и стонали люди.
Враги бомбили наш родимый дом.
От зарева пожаров и пальбы орудий,
Светло ставало ночью, словно днём.

Если посмотреть карту обороны Киева в июле-сентябре 1941 г., то видно, что самые сильные бои происходили именно в том районе, где мы жили, то есть на южных подступах к городу. Но всё равно предприятия работали и, следовательно, работал детский комбинат. Матери приносили детей на день, а сами уходили на работу. Однажды, в начале августа, в посёлок Корчеватое был сброшен большой немецкий десант, фашисты пытались прорваться в Киев и тут уж начался настоящий бой. Детей из комбината почти всех разобрали матери. Нянечки и воспитатели тоже ушли к своим семьям. Остались два ребёнка ясельного возраста. Мы спрятались в мамином кабинете, он был соединен с кладовой, дверь туда была приоткрыта. Мне запомнились полки с тюками ситцев и фланелей. Ребятишки, прижавшись, сидели у нас на коленях, а на улице стреляли, рвались гранаты, всё рушилось, сыпалось, трещали кирпичные стены. Немцы прорывали оборону, а потом их отбрасывали назад. И так продолжалось много раз. Хотя наш дом не разбомбили, мы были очень напуганы. Каким-то чудом мамы, работницы близлежащего кирпичного завода, добрались до детского комбината и забрали своих малышей.
А нас спасла санитарная машина, нагруженная матрацами. Вероятно, в военном гарнизоне вспыхнуло какое-то инфекционное заболевание, и матрацы увозили в Киев на дезинфекцию. Мы стояли на выходе из дома, и с ужасом наблюдали за боем, ожидая передышку, чтобы убежать в лес. Нас увидел шофёр санитарной машины, приоткрыл дверцу, и мы на ходу вскочили в фургон на матрацы, которые водитель не смог выгрузить, да это было уже и не к чему. По машине стреляли, пули застревали в матрацах, это были наши с мамой пули, но водитель успел вывести фургон на дорогу, и очень быстро помчался в Киев. Так мы под обстрелом проехали по Демиевке, а дальше немцы не прошли.
Войска третьего Рейха наступали, стремительно приближаясь к Киеву. Нужно было бежать из родного города. Но желающих уехать было много, а транспорта мало. В первую очередь старались отправить в тыл оборудование заводов и обслуживающий персонал, т.е. тех, кто уезжал организованным путём.
А неорганизованный народ бежал по-разному. Кто-то пешком, с тележками, нагруженными вещами, а сверху ещё и ребёнок, или старуха посажена. Те, у кого были деньги, нанимали подводы. Нам повезло, мы попали в товарный поезд. Составы были большими, длинными. Эти эшелоны с вагонами, заполненными людьми и вещами до самого верха, отвозили «счастливчиков», под непрерывной бомбёжкой, на несколько сот километров от фронта и там оставляли. А когда фронт приближался, мы убегали впереди отступающих войск. Это бегство нельзя было назвать эвакуацией. Краснодарский край, Северный Кавказ. Но пришла зима, наступление прекратилось. И мы остановились в Кабардино-Балкарии. Я даже успела закончить четвёртый класс. Но где бы нам, ни приходилось останавливаться во время нашего бегства, мы всегда трудились. Работали в колхозах, а когда приближались немцы, копали окопы, рыли противотанковые рвы.
Летом 1942 года и к Северному Кавказу приблизились оккупанты. И мы, прицепившись к товарному вагону, вывозящему зерно в тыл, добрались до Баку. Переправились через Каспийское море в Среднюю Азию. В Красноводске погрузились на открытые платформы, два месяца под сильными ветрами пустынь, под дождём, а затем снегом, с суточными остановками на запасных путях, добирались до Казахстана. А там по горным тропам попали в высокогорный казахский аул, на краешек земли.
В 1943 году началось наступление Красной армии. Теперь она называлась Советской. Введены были погоны. А мы с мамой решили вернуться на землю обетованную - родную Украину. Пропусков в Киев не давали, и нам предложили поехать в исторический город Изюм. Добирались два месяца. Это называлось реэвакуация.
Голод, холод, бездомье. На вокзалах резкий запах мочи и хлорки. К бачку с водой цепью прикована алюминиевая кружка. Облавы. Безногие инвалиды на тележках с красными нашивками и медалями на гимнастёрках.

Запомнилась мне станция Арысь.
Ступени лестницы, ведущие к вокзалу.
На них в голодном обмороке я лежала.
Мелькали лица, мчались поезда,
А из меня тихонько уходила жизнь.

В Изюме в неполных четырнадцати лет, я стала самостоятельным человеком. Меня приняли с большим трудом в Паровозоремонтный завод слесарем-инструментальщиком. Почему с большим трудом? Потому что была очень тщедушная и выглядела на восемь лет. Меня не брали! А я просилась на работу, ведь рабочие получали паёк и койку в общежитии. Но всё-таки вняли моим мольбам, вняли моим слезам и взяли! И мы с мамой, наконец-то, за три года скитаний, приобрели жилище - место в общежитии, где стояло сорок коек. Я проработала слесарем-инструментальщиком на заводе три года. За что награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»
Свидетельства того времени мною описаны в повестях «Лилька-уралочка», «Сентиментальный вальс» и в рассказе «Тарелка супа».
Очень трудными были эти годы. Кроме всего прочего они были неурожайными. Мы настолько были истощены и измучены войной и послевоенными годами, что когда нас разыскал мамин брат, живший в Перми, мы поехали к нему на Урал.
Меня после голодной эвакуации, после разрухи на Украине Урал поразил тем, что здесь не было следов войны. Существовала мирная и в какой-то степени нормальная жизнь.
А у меня были проблемы. Мне шёл восемнадцатый год, но окончила я всего четыре класса. Мечтала же о высшем образовании. Нужно было осуществлять свои мечты. Решила за один год пройти пятый, шестой и седьмой классы. Став семиклассницей, не работала, а только училась. Моим одноклассникам было по четырнадцати лет. Я не вписывалась в эту среду нормальных детей, у них всё происходило вовремя. Поначалу стыдилась, мне было неловко, что у меня рабочие руки, со сползшими ногтями от ударов слесарного молотка, что на мне надета телогрейка, подпоясанная солдатским ремешком. Но, дорвавшись до учёбы, не стала обращать внимание на все эти мелочи. Труднее всего было постичь математику – за один год пройти целых три. Седьмой класс закончила с хорошими и отличными оценками и с одной тройкой по немецкому языку. На этот предмет я совсем не обращала внимания. Для меня немцы и фашисты были всеединые. Я тогда не была интернационалистом. Не могла простить закопанную в Бабьем Яру мамину сестру Полину, гибель своего молодого брата Володи на фронте. Я не могла простить того, что у меня отняли детство, что я, малолетка, надрывалась, таская тяжёлые носилки с кирпичами, восстанавливая завод, что мне, такой слабой, очень трудно было работать слесарем и, как взрослой, по гудку бежать не в школу с портфелем, а на работу, на завод, где поблажек не было. Интернационалистом я стала позднее и сделали меня им немцы, те, что попались мне на жизненном пути. Интеллигентные, образованные люди.
Летом я устроилась на работу, поступила в восьмой класс школы рабочей молодёжи. Работала на Главпочтамте в посылочном отделе описчиком, сортировала посылки. Тогда, во время дефицита продуктовых и промышленных товаров, посылки шли отовсюду. Много их было из Германии. Большие картонные коробки, заполненные различными немецкими товарами. Запомнились посылки с женским очень красивым бельём. Я это видела, когда картонная тара разваливалась, и мне приходилось поштучно переписывать содержимое, сверяя с вкладышем из посылки. Пока училась, работала и на других предприятиях.
После окончания школы поступила в Молотовский Государственный Университет на горное отделение Технического факультета. В 1957 году его окончила и получила профессию инженера геолога-разведчика. По направлению уехала работать в Нижнетагильскую геологоразведочную экспедицию. Там в 1959 году вышла замуж за Рыжова Анатолия Павловича, так же геолога. Мой муж инвалид ВОВ, был тяжело ранен под Белгородом.
Через год, в 1960, у нас родились двойняшки - Алексей и Ксения. Алексей, как и его отец, окончил Свердловский горный институт, тоже геолог. Живёт и работает в Перми, женат на Татьяне Анатольевне Ознобишиной, имеет двух дочерей Полину и Марию. Ксения – музыкант, выпускница Нижнетагильского музыкального училища, вдова, воспитывает дочь Ксению Викторовну Орлову.
Я полевой геолог. И что бы мне ни приходилось делать: заниматься съёмкой, поисками или разведкой полезных ископаемых, книга была моим советчиком. Это совершенно не зависело от того, где мне приходилось жить. В палатке, в передвижном вагончике, в деревенской избе или в благоустроенной квартире. Свеча, керосиновая лампа, электричество. Но, конечно, главными учителями, советчиками, помощниками были мои коллеги-геологи, в том числе и муж Анатолий Павлович. О геологах-полевиках, выпускниках различных высших учебных заведениях, можно рассказать очень многое. Это специалисты-интеллигенты, любящие свою профессию.
Мне нередко встречаются люди, весьма далёкие от геологии. И некоторые представляют себе, что геологи ищут полезные ископаемые, бродя по горам с рюкзаком и молотком, обстукивают обнажения горных пород и так находят то, что ищут. "Геологи работяги - копатели, ходоки". Эдакая профессия: бродя и насвистывая - "Ты уехала в знойные степи, я ушёл на разведку в тайгу", - натыкаются на различные руды, золото, платину, драгоценные камни. А потом вечером у костра собираются, пьют чай или что-то покрепче и хвастаются друг перед другом своими находками. Это всё не так. Они путают геолога с туристом, коллекционером, хитником. Такому восприятию способствуют некоторые песни, книги и кинофильмы. По ним и знать-то ничего не нужно. Была бы сила да здоровые ноги. Бытует даже такая фраза: "Геолога кормят ноги и чуточку - голова". Нет! В первую очередь - голова, а потом уже - ноги! Да и как их найдёшь, эти полезные ископаемые, без фундаментальных знаний, без различных анализов, без построений геологических разрезов и карт? Геолог, прежде всего, исследователь. Работа в поле - это лишь начальный этап геологических изысканий. Самое интересное происходит в так называемый камеральный период. То есть в лабораторных условиях. После окончания полевых сезонов. Вот тогда сводятся воедино все наблюдения: геологические, геофизические, лабораторные (спектральные, химические и другие анализы), петрографические описания. Результаты этих исследований плюс личные наблюдения, нужно уметь расшифровывать, а это по плечу только специалисту с высшим образованием.
Когда меня журналисты спрашивают, как это я, полевой геолог, стала писать книги, то отвечаю, что это всё от геологии. От природы, от названий рек, урочищ, трактов, сёл. Как не обратить внимание на старые карты Среднего Урала, где обозначены: «Авроринский прииск», «Матильдинский тракт», «Баронское месторождение графини Строгановой»? А название станции «Сан-Донато»? А люди, что окружали меня на работе и в быту? Это были выпускники самых лучших вузов страны - коренные ленинградцы, москвичи, свердловчане, с интересными родословиями – потомки известных в истории России личностей. А так же местные жители, естественные, самобытные и мудрые - потомки вольных людей, ссыльных и крепостных. Так что всё лежало на поверхности. Возьми и пиши. А геологу необходимо владеть пером. И мыслить не только линейно, но в пространстве, и во времени. Это и привело меня в генеалогию. Так что мои книги – результат наблюдений, изысканий, это работа в производственных и частных архивах и встречи, встречи, встречи с увлечёнными людьми разных профессий.
Я проработала на Среднем Урале в разных партиях Тагильской полевой геологоразведочной экспедиции 25 лет. Искала железные и медные руды, рассыпное золото. Партии находились в таёжных посёлках и сёлах.
Работа и семья, семья и работа, в этом заключалась моя жизнь.
Я вышла на пенсию в 1980-году. Работать геологом больше не смогла, хотя очень любила свою работу. Подкачало здоровье.
Как-то постепенно начала заниматься краеведением, историей Урала, экологией, вступила в Краеведческий клуб в Нижнем Тагиле. Стала читать лекции от общества «Знание». Мои небольшие и обширные публикации появлялись в местной прессе, так я сделалась журналистом.
Тематика лекций и публикаций была разнообразной: Камни-самоцветы, История Нижнего Тагила, Демидовы, Строгановы, А.С. Пушкин и его окружение, Новое о Тагильской находке. Попутно печатала статьи в газетах Свердловской области и журналах "Уральский следопыт" и "Родина".
Нижний Тагил замечательный город. Он один из самых старых на Урале, с огромным прудом в центре и живописными горами, окаймляющими его. Именно отсюда докладывал Верхотурский воевода Дмитрий Протасьев Петру I о вершине горы, "пуповина" которой сложена чистейшим магнетитом. Эта гора достигала в то время высоты около трёхсот метров и была названа "Высокой". Гора дала жизнь городу, раскинувшемуся у её подножья.
Именно здесь были построены первые чугунно-литейные и железоделательные заводы России. Всё это было сделано руками крепостных людей. Руководители производств и мастера большей частью также принадлежали к крепостному сословию. Но они были в разной степени образованы. Учились в местной цифирной школе, основанной ещё при Петре I. Некоторых наиболее одарённых крепостных Демидовы посылали пополнять знания и совершенствоваться в профессиях за границу. Так образовалась крепостная интеллигенция (инженеры, художники).
В Нижнем Тагиле сохранилось много домов середины XIX века. Это очень красивые здания с крышами, ограждёнными чугунными решетками, с навесными балконами, с лепкой над карнизами и окнами. Известный литературовед И.Л.Андроников сказал, что эти дома могли сделать честь любому губернскому городу. Демидовы старались сделать этот поселение своей столицей. Отлитый из бронзы в Париже многофигурный памятник Николаю Никитичу Демидову, поставленный его сыновьями в Нижнем Тагиле, мог бы украсить любой город. Грустно, но этот шедевр был уничтожен в первые годы советской власти. Памятник из чугуна Андрею Николаевичу Карамзину, величественная стела Александру II - освободителю крестьян. Всего этого нет. Разрушено. Также разрушены великолепные храмы, украшавшие город.
Нижнетагильский регион и в настоящее время снабжает российскую промышленность железом и сталью.

С 1997 года я живу в Челябинске. Являюсь членом Южноуральской ассоциации генеалогов-любителей и областного Пушкинского общества.

Моя литературная деятельность

С 1983 года начала публиковаться в местной и областной прессе (Свердловская обл.)
В газетах: «Тагильский рабочий», «Горный край», «Областная газета» и др. Темы: о камнях-самоцветах, о геологах Урала, о персонах из пушкинского окружения, о письмах Карамзиных, об экологии Нижнего Тагила и др.

С 1992 года начала публиковаться в журналах:

1. Альманах «Тагильский краевед». 1992 г. Г. Нижний Тагил. М.П.Рыжова. «Таинственный Санси». С. 21.
2. Журнал «Уральский следопыт». № 8. 1994 г. Г. Екатеринбург. Мая Рыжова. «И ещё раз о Санси». С. 2.
3. Журнал «Уральский следопыт». № 10. 1995 г. Г. Екатеринбург. Мая Рыжова «Альбом в сафьяновом переплёте». С.2.
4. Журнал «Родина». Российский исторический журнал. № 2. 1997 г. Г. Москва. Майя Рыжова. «Тагильская находка». С. 45.
5. Альманах «Есть память обо мне...». Г. Нижний Тагил. 1999 г. Майя Рыжова, Ольга Халяева. «Дама с портрета». С. 19. Очерк стал лауреатом Пушкинского конкурса газеты «Горный край» в 1999 г.
6. Журнал «Тропинка». № 1 (19). Детский литературно-познавательный журнал. Март 1999. Г. Челябинск. Мая Рыжова. «Альбом в сафьяновом переплёте». С. 31.
7. Журнал «Инфор». «Ветер времени». Декабрь 1999 г. № 4. Г. Челябинск. М.П.Рыжова. «Очерк о семье нижнетагильцев Богатырёвых». С. 83.
8. Альманах «Духовная связь времён». (Уральская пушкиниана). 2001 г. Г. Челябинск. Майя Рыжова, Ольга Халяева. «Дама с портрета». С. 8.
9. Альманах «Духовная связь времён» (Уральская пушкиниана). 2003 г. Г. Челябинск. Мая Рыжова, Ольга Халяева. «Поиски родоначальника». С. 5.
10. Журнал «Луч». Молодёжно-литературный журнал. № 4 (12). 2003 г. Г. Челябинск. Мая Рыжова. «Тарелка супа» (рассказ-быль). С. 8.
11. Журнал «Инфор». «Ветер времени». Сентябрь 2004 г. № 1. Г. Челябинск. Мая Рыжова. «Где ты, ослепительный «Санси»? С. 3.
12. Сборник «Судьбою не обласканные дети». 2005 г. Г. Челябинск. Рыжова Майя Петровна. «Тарелка супа». С. 296.

Книги.

1. Мая Рыжова, Ольга Халяева. «Родственники и свойственники Пушкина». Исследование-эссе. Серия «Поиски и находки». Г. Челябинск. Издательство Татьяны Лурье. 2003 г. 120 с.
2. Мая Рыжова. «Альбом в сафьяновом переплёте» (Уральская пушкиниана), «Где ты, ослепительный «Санси»? Серия «Поиски и находки». Г. Челябинск. Издательство Татьяны Лурье. 2004 г. 70 с.
Эти две книги из серии «Поиски и находки» удостоены Диплома в новации «Дебют» в 2004 году в г. Челябинске.
3. Мая Рыжова. «Лилькина война». Г. Челябинск. Издательство Татьяны Лурье. 2005 г. 200 с.
4. М.П. Рыжова "Лабиринты поисков". Челябинск. "Каменный пояс". 2006 г. 294 с. Книга отмечена в 2009 году Новой Пушкинской премией в номинации «За достоинство и верность русской литературе».
5. М.П. Рыжова, А.П. Рыжов "Сказки". Челябинск. Издательство "Цицеро". 2008 г. 40 с.
6. М.П. Рыжова «Лабиринты поисков». Издание второе, дополненное. Челябинск. Издательство «Цицеро». 2009 г. 312 с.

О М.П.Рыжовой.

Геологическая изученность СССР. Том 14. Период 1971-1975. Москва. «Недра». 1986. С. 119.
Геологическая изученность СССР. Том 14. Период 1976-1980. Москва. «Недра». 1987. С. 375.
Газета «Тагильский рабочий». 28 февраля 1987 г. Е. Шишкина «С любовью к Пушкину».
Газета «Тагильский рабочий». 7 марта 1991 г. С. Постовская и др. «И увидели лунный камень».
Газета «Вечерний Челябинск» 19 сентября 2003 г. Светлана Симакова. «Дружил ли Пушкин с Демидовым?»
Газета «Вечерний Челябинск» 22 июня 2004 г. Светлана Симакова «Вместо супа мне налили помоев».
Газета «Вечерний Челябинск» 5 августа 2004 г. Светлана Симакова «Демидовский бриллиант теперь носит Элизабет Тейлор?»
Газета «Вечерний Челябинск» 26 апреля 2005 г. Светлана Симакова «Хлеб кирпичиком – это к войне».
Газета «Южно-уральская Панорама» 24 сентября 2005 г. Ирина Голлай «Как Пушкин с Демидовыми породнился».
Газета "Химик" 15 сентября 2007 г. Ольга Владимирова "Лабиринты поисков".
Газета "Телекон Семья" 5 сентября 2007 г. "Пушкин родственник Демидова?".
Газета "Тагильский рабочий" 31 августа 2007 г. Анжела Голубчикова "Демидов Пушкину кузен?"
И др.

Интересы М.П.Рыжовой

Краеведение, история России, генеалогия, пушкинское окружение, Великая Отечественная война 1941-1945 годов.
Челябинск, Доватора 20, кв. 2. Телефон 37-80-25.

Награды М.П.Рыжовой

1). Медаль "За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг."
2). Медаль "Ветеран труда".
3). Медаль "50 лет победы в Великой отечественной войне 1941-1945 гг."
4). Медаль "60 лет победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг."
5). Медаль II-й степени «За вкладъ въ развитiе генеалогiи и прочихъ спецiальныхъ историческихъ дисциплинъ».

Мая Петровна Рыжова. Февраль 2011 г.
Г. Челябинск.

АЛЬБОМ В САФЬЯНОВОМ ПЕРЕПЛЕТЕ

В апреле 1954 года в литературном мире произошла сенсация. В газете «Тагильский рабочий» появилась статья инженера Новотагильского завода Н. С. Боташева под названием «Ценная находка». В своей публикации Николай Сергеевич рассказывал, что в Нижнетагильском краеведческом музее находятся подлинники писем семьи Карамзиных к Андрею Николаевичу Карамзину за границу, написанные в 1836—1837 годах. Материал Боташева вскоре перепечатали многие газеты Российской Федерации.
С тех пор прошло сорок лет. И однажды известный в Ниж¬нем Тагиле краевед и замечательный фотограф Иван Трофимович Коверда рассказал мне, что письма семьи Карамзиных хранились в доме его сослуживицы Киры Семеновны Касьяновой. Эта новость ошеломила меня. Оказывается, и сегодня живет в Нижнем Тагиле человек, который не только видел подлинники писем, но и держал их в руках! Было от чего потерять покой. Очень хотелось пообщаться с этой тагильчанкой, и мы по телефону договорились о встрече. Так я познакомилась с Кирой Семеновной, дочерью Ольги Федоровны Поляковой, передавшей безвозмездно в Нижнетагильский краеведческий музей в августе 1939 года ценнейшие документы о последних месяцах жизни А. С. Пушкина, о его дуэли с Дантесом и о гибели великого поэта.
Кира Семеновна оказалась симпатичным, остроумным и общительным человеком. Она рассказала о своих предках (по материнской линии) Богатыревых, показала документы и фотографии из семейного архива. Большое впечатление на меня произвела фамильная реликвия — небольшая книжечка в потертом кожаном переплете — Месяцеслов на 1840 год, где были дневниковые записи ее прадеда, прабабушки и других родственников. И когда после рассказа Киры Семеновны я полистала пожелтевшие и хрупкие от времени листки Месяцеслова, где прочитала сведения о роде Богатыревых почти полуторастолетней давности, то ощутила себя современником этих людей. Их жизнь стала мне близкой и настолько интересной, что захотелось рассказать об этом.
Но необходимо было увязать то давно прошедшее время с началом 50-х годов XX века. В Государственном архиве сведений об этом было крайне мало. Разве только данные о при¬езде в Нижний Тагил известного литературоведа Ираклия Луарсабовича Андроникова в июне 1954 года. И мне посоветовали посмотреть домашний архив Н. С. Боташева.
Хранителем архива оказалась вдова Николая Сергее¬вича?— Валентина Петровна Дятлова. Замечательный че-ловек, потрясающая женщина, классный хирург. Такая не под¬ведет «ни в войну, ни на балу». Дятлова, майор медицинской служ¬бы, прошла всю Великую Отечественную войну. Спасла жизни многих и многих людей. Валентина Петров- на лю¬безно разрешила пользоваться архивами своего покойного мужа.
Первая глава написана по различным литературным источникам, а также по данным из домашнего архива Н. С. Бо-ташева. Вторая и третья главы составлены по устному рассказу К. С. Касьяновой, подтверждены документами и фотографиями из семейного архива Касьяновых-Поляковых, фотокопии которых сделаны И. Т. Ковердой. Четвертая глава написана по различным литературным источникам. Версии принадлежат автору, они основаны на документах, косвенных признаках и предположениях.
Без материалов, собранных Н. С. Боташевым, без доброго и бескорыстного участия К. С. Касьяновой, В. П. Дятловой, И. Т. Коверды эта работа бы не состоялась. Моя им благодарность и сердечная признательность.

Глава 1 НОВОЕ О СТАРОМ

Письма делались душевной по¬треб¬ностью, их писали целыми тетрадями, они настолько приближались к профессиональному литературному труду, что почти переходили в особый жанр.
Мариэтта Шагинян

Весной 1836 года на пароходе, или, как тогда говорили, пироскафе, выехал из Петербурга за границу молодой гвардейский офицер Андрей Николаевич Карамзин. Он был серьезно болен, врачи подозревали чахотку. Молодой человек объездил с образовательными, лечебными, а также с увеселительными целями Германию, Швейцарию, Францию, Италию, подолгу жил в Эмсе, Бадене, Париже, Риме и вернулся в Россию лишь в середине октября 1837 года. Ко времени его странствия и относится обширная переписка с родными, к которым он был нежно привязан.
Сохранились в подлинниках 62 письма А. Н. Карамзина к родным, многие из них представляют целые дневники; они написаны с 25 мая 1836 по 1 октября 1837 года (ст. ст.). Подавляющее большинство их находится теперь в Центральном государственном архиве литературы и искусства — ЦГАЛИ; три целых письма и одно неполное из относящихся к дуэли Пушкина хранятся в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук РФ — ИРЛИ, они переданы сюда в 1926 году литератором Г. И. Гидони, случайно нашедшим и спасшим их от уничтожения; от него же остальные письма поступили в Центральный архив. Еще прежде, в 1914 и 1916 годах, некоторые письма были напечатаны в сборнике «Старина и новизна» . Тогда же, вероятно, их прочитал известный пушкинист П. Е. Щеголев. Они его заинтересовали, так как в них «можно было найти отблески событий, происходящих в Петербурге»  в конце 1836 и начале 1837 годов. Информацию из этих писем писатель использовал в дополненном третьем издании книги «Дуэль и смерть Пушкина», вышедшей в 1928 году. Но он еще ранее предполагал, что существуют письма-ответы. В предисловии к первому изданию своей книги (1916 год), называя документы, которые могут быть обнаружены в дальнейшем, Щеголев упоминает и «письма весьма осведомленных в деле Пушкина Карамзиных?— вдовы историка и ее дочерей — к Андрею Николаевичу Карамзину, находившемуся в то время в Париже». Писатель «вычислил» эти письма, но найти их не смог, хотя, вероятно, искал в разных архивах.
Итак, судьба карамзинских писем оставалась неизвестной. И только в 1938 году, как сообщал И. Л. Андроников, в Нижнем Тагиле, после смерти 84-летнего маркшейдера Павла Павловича Шамарина  , работавшего до Октябрьской революции в Демидовском управлении, они были найдены его племянницей Ольгой Федоровной Поляковой при разборке вещей покойного дяди и через Елизавету Васильевну Боташеву попали в Нижнетагильский краеведческий музей  2.
Письма были заключены в красную сафьяновую папку с тиснением по краям, завязанную зелеными тесемками. Вероятно, первоначально это был альбом, из которого впослед¬ствии вырезали листы, а к оставшимся у корешка полоскам бумаги приклеили письма. Они были написаны разными почерками, и большей частью по-французски.
Дальнейшая история этих писем такова. В середине 1940-х годов в Нижнетагильской туберкулезной больнице работала врачом пожилая женщина — Ольга Александровна Пол¬торацкая, эвакуированная из Ленинграда. «Преклонных лет старушка, исключительно образованная, в совершенст¬- ве знавшая несколько языков» — так ее охарактеризовал Н. С. Боташев. По-видимому, Полторацкая получила высшее образование еще до Октябрьской революции в Женском медицинском институте или на Бестужевских курсах. К ней и обратилась директор краеведческого музея Надежда Тимо¬феевна Грушина с просьбой перевести письма Карамзиных с фран¬цузского языка на русский. Зимой 1945/46 года Ольга Александровна выполнила заказ музея. Это подтверждается следующим документом.

«Управлению Нижнетагильского краеведческого музея.
Прошу уплатить за перевод с французского 56 (или 66?— написано неразборчиво.— Н. Б.) писем в подлиннике — переписка Карамзиных 110 рублей.
    Подпись: Полторацкая» .

Фрагмент письма Екатерины Карамзиной

Но только в начале 1950-х годов письмам Карамзиных был дан ход. Их прочитал Николай Сергеевич Боташев — инженер Новотагильского завода. Для коренного уральца, с юношеских лет увлекающегося краеведением, это не было случайностью, потому что круг интересов Николая Сергеевича был весьма обширен. Он неплохо знал литературу и историю, любил музыку, театр и живопись, хорошо играл на рояле. В Нижнем Тагиле известны его исследовательские работы. Можно себе представить волнение интеллигентного человека, когда он прочитал эти письма, пришедшие из глубины XIX века, письма, еще никому не известные, письма, где содержатся данные о последних днях жизни А. С. Пушкина и о его гибели...
11 апреля 1954 года газета «Тагильский рабочий» опубликовала статью Н. С. Боташева «Ценная находка» (новые материалы об А. С. Пушкине). Реакция на находку века была мгновенной. В этом же месяце газеты «Уральский рабочий» и «Комсомольская правда» перепечатали статью Николая Сергеевича, появилась публикация Боташева и в других газетах Советского Союза, а также в издательстве русских эмигрантов «Посев» .
В первых числах мая Боташев получил письмо из Института русской литературы — Пушкинского Дома, отправленное 30 апреля 1954 года, следующего содержания.

«Н. Боташеву.
Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР, основываясь со статьей Н. С. Боташева «Ценная находка» (новые материалы об А. С. Пушкине), просит Вас сообщить о местонахождении этих материалов, о возможности их приобретения, а также публикации и издания Пушкинского Дома.
И. о. директора института
член-корреспондент АН СССР (М. П. Алексеев)» .

Чтобы о письмах Карамзиных узнал широкий круг читателей, Н. С. Боташев сделал выборки из тех, где говорилось о преддуэльных событиях и о гибели поэта, написал объ¬яснительное письмо и послал пакет в редакцию журнала «Новый мир». «В настоящее время,— сообщал он,— письма хранятся в Нижнетагильском музее краеведения. Они были обнаружены в Нижнем Тагиле у одной из жительниц, родные которой работали в бывшем Демидовском управлении. Письма были взяты ими, видимо, в начале двадцатых годов. Установить точно это не представляется возможным, так как эти люди уже умерли. Письма были обнаружены и приобретены для музея моей теткой Е. В. Боташевой».
Вскоре, а именно 2 июня 1954 года, в Нижний Тагил по поручению редакции журнала «Новый мир» приехал писатель и литературовед Ираклий Луарсабович Андроников. Он неоднократно встречался с Боташевым, посмотрел альбом с письмами Карамзиных, ознакомился с их переводом. Дополнил выборки из писем, сделанные прежде Николаем Сергеевичем. Эти фрагменты были вновь переведены на русский язык О. П. Холмской. Готовый материал появился в первом номере журнала «Новый мир» за 1956 год под рубрикой: «Из писем Ка¬рамзиных. Публикация Н. Боташева. Пояснительный текст И. Андроникова». Люди старшего поколения помнят огромную сенсацию, произведенную устными рассказами И. Л. Андроникова о «тагильской находке» в нашей стране и за ру¬бежом.
Но литературный мир ожидал полной публикации писем Карамзиных. Вот дневниковая запись писательницы Л. К. Чу¬ковской, сделанная 8 января 1956 года: «Меня раздражает, что напечатаны только обрывки писем; письма Карамзиных мне хочется читать подряд, целиком и судить о них самой, без подсказки... Речь идет о великом несчастьи — быть может, величайшем на протяжении всей русской истории. Заставь нас снова расслышать стон Пушкина сквозь злословие и сплетни; вознегодовать вместе с Лермонтовым; заново пережить эту трагедию; пусть снова дрогнет сердце...» . Согласно решению Управления Министерства культуры РСФСР от 9 мая 1956 года письма Карамзиных были переданы безвозмездно Нижнетагильским краеведческим музеем в Институт русской литературы (Пушкинский Дом). А 26 мая 1956 года?— приняты на постоянное хранение в Рукописный отдел Пушкинского Дома, где вошли в состав фонда А. С. Пушкина как документы первостепенного значения для истории по¬следних месяцев жизни А. С. Пушкина, его дуэли и смерти, а также посмертных откликов на это событие.
Письма, а их было 65, охватывали период в один год и два месяца. Первое датировано 27 мая 1836 года, последнее?— 30 июля 1837 года.
Но прочитать эти письма полностью литературоведы и почитатели таланта великого поэта смогли только в 1960 году, когда Академией наук СССР была выпущена книга «Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 годов». Тираж этой замечательной книги был ничтожно мал, всего — 5000 экземпляров. В настоящее время далеко не каждая губернская библиотека может похвастаться этой книгой. Но Н. С. Боташеву был послан экземпляр редкого издания с надписью:

«Глубокоуважаемому Николаю Сергеевичу Боташеву, первому публикатору этих писем, от Пушкинского дома и от участников этой книги. 30/ХII—1960 г.»

В письмах наблюдается определенная закономерность. Почти все послания начинает Екатерина Андреевна. Она делится со старшим сыном семейными событиями, тревожится об его здоровье и предостерегает от различных пагубных увлечений, призывает быть экономным (семья фактически живет на пенсию за покойного Николая Михайловича Карамзина). Затем письмо обычно продолжает сестра Андрея — Софья Николаевна. Ее строки особенно ценны, так как, будучи фрей¬линой, она хорошо знала светскую жизнь, имела широкий круг друзей и знакомых. Среди них были и кавалергарды, с которыми она танцевала на балах и совершала конные прогулки, и светские знаменитости — с ними она встречалась на различных приемах и раутах, а также представители литературного и музыкального мира, посещавшие салон Карамзиных, где Софья Николаевна вела беседы на актуальные в то время темы. Ее письма содержат множество интересных сведений. И хотя они не лишены субъективизма и часто язвительны и несправедливы к некоторым персонам, написаны эти письма живым языком и читаются легко и увлекательно. Дочь писателя Николая Михайловича Карамзина была очень наблюдательна, и хотя слыла в свете злоязычной сплетницей, но, несомненно, владела эпистолярным жанром. Многие ее письма помогают восстановить подробную хронику свет¬ской петербургской жизни. После Софьи Николаевны часто бывают приписки родных и друзей Карамзиных: П. А. Вяземского, В. А. Жуковского, А. И. Тургенева, В. А. Соллогуба, А. О. Россета, Е. Н. Мещерской — сестры Андрея Николаевича — и других близких Карамзиным людей. Лишь немногие письма написаны одним лицом — это преимущественно письма Александра Карамзина. Заканчивает ответные послания большей частью опять Екатерина Андреевна. Она благословляет сына и прощается с ним.
Письма Карамзиных содержат огромную информацию о последних месяцах жизни А. С. Пушкина. Они насыщены такими фактами, что, прочитав их, мы ужасаемся тем нрав¬ственным мучениям, которым был подвергнут поэт.

* * *
Как же попали письма Карамзиных в Нижний Тагил? Н. С. Боташев предполагает, что они были привезены в этот город Андреем Николаевичем Карамзиным. Он участвовал в управлении уральскими заводами Демидовых, имел официальную должность главного уполномоченного и не раз приезжал в Нижний Тагил. «Очевидно,— писал Боташев,— в один из приездов А. Н. Карамзина в Нижний Тагил и попали туда эти письма, которые он хранил как реликвию. После его смерти они остались в Нижнем Тагиле».
«Возможно, однако,— написано в предисловии к книге “Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 годов”,— эти письма попали в Нижнетагильский музей и позднее: после смерти (в 1854 году) Андрея Карамзина они могли остаться в руках его вдовы, Авроры Карловны, свято чтившей память мужа и все, что связывало ее с семейством Карамзиных. Она умерла в глубокой старости в 1902 году, надолго пережив сына, умершего в 1885-м, и только тогда, может быть, письма Карамзиных к ее мужу поступили в Нижнетагильский личный архив Демидовых, а затем в фонды заводо¬управления. Эти предположения требуют еще дополнительных разысканий».
Итак, в литературе существуют две версии о том, как письма Карамзиных попали в Нижний Тагил.
Предположение Н. С. Боташева о том, что письма в Нижний Тагил были привезены самим А. Н. Карамзиным и оставлены там на хранение.
Предположение, что письма попали в Нижний Тагил после смерти А. К. Демидовой-Карамзиной, то есть после 1902 года. Эта мысль прозвучала в предисловии книги «Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 годов».
Работая над биографиями А. К. Демидовой-Карамзиной и ее второго мужа А. Н. Карамзина и узнавая больше этих людей, у меня появились сомнения в верности вышеназванных предположений. Судя по письмам и воспоминаниям разных лиц, между супругами царили любовь, согласие и доверие. Вероятно, архив Андрея Николаевича находился в доме, где проживали Карамзины. Кроме писем, адресованных ему в 1836—1837 годах, были и другие, так как Андрей Николаевич не раз уезжал из Петербурга. Почему же ему понадобилось увозить именно эти дорогие сердцу исторические письма в чужой город, где он и был-то всего два раза (первый раз вместе с женой) и где у него не было ни близких друзей, ни родственников?
Предположение, что письма Карамзиных попали в Нижний Тагил после смерти Авроры Карловны еще более сомнительно. Вдова Карамзина после 1875 года уехала из Петербурга в милую ее сердцу Финляндию. Она завещала свое имущество городу Хельсинки. Таким образом, после ее смерти письма остались бы в Финляндии. И, вероятно, никогда не попали бы в Россию, тем более — в Нижний Тагил.
Знакомство с Кирой Семеновной Касьяновой, ее рас¬сказы о своих предках и документы из семейного архива усилили мои сомнения в достоверности вышеперечислен-ных версий.
Так кто же все-таки привез эти письма в Нижний Тагил? Потерпите немного, уважаемый читатель, и вы все узнаете. Но сначала давайте сделаем экскурс в XIX век и познакомимся с историей старого уральского рода Богатыревых.

Глава 2 БОГАТЫРЕВЫ

Предки Богатыревых жили в старом уральском городе Не¬вьянске и, по семейным преданиям, занимались иконописью. По документам их фамильного архива этот род прослеживается с конца XVIII века. Накануне 1840 года глава семьи Никанор Кондратьевич приобрел Месяцеслов на 1840 високосный год, с изображением двуглавого орла, «с портретами Их Императорских Высочеств Государыни Великой Княгини Марии Николаевны и супруга Ея Герцога Максимилиана Лейхтенбергского». Эта книжка-календарь небольшого формата в кожаном переплете сохранилась до настоящего времени. В ней первоначально было несколько чистых листов, предназначенных для различных заметок. И вот на чистых листах Месяцеслова ведутся дневниковые записи семьи Богатыревых. Отмечаются дни рождения и смерти членов семьи и близких им людей, поездки в другие города и за границу, продвижения по службе, различные приобретения и другие события. Вначале дневник ведет Михаил Никанорович Богатырев. После его смерти, наступившей в 1893 году, записи делаются попеременно его женой Марией Николаевной и дочерью Марией Михайловной.
Михаил Никанорович был образованным и знающим горняцкое дело человеком. Он служил смотрителем Невьянского железного рудника, затем — золотых приисков, а с 1872 года — смотрителем Высокогорского железного рудника в Ниж¬нем Тагиле. Его записи в Месяцеслове отличаются от отметок других лиц. Они сделаны каллиграфическим почерком с соблюдением орфографии того времени. Это говорит о том, что Михаил Богатырев получил систематическое образование. Скорее всего, он окончил одно из старейших учебных заведений России — Выйское горнозаводское училище, преобразованное из цифирной школы, основанной при Петре I. Вот две первые записи, сделанные его рукой.

«1858 года 14 июля Михаил Богатырев обвенчался с Марией Николаевной, урожденной Бирюковой в заводе Невьянском. Венчание происходило в 6 часов вечера».
«1859 года, 30 мая в субботу родился Федор, 8 июня День Ангела. Крестный Бирюков».

Это и будут отправные точки повествования, так как Федор Михайлович — герой очерка, его главное действующее лицо. Семья Богатыревых растет. За Федором рождаются Анна, Мария, Николай, Надежда, Капитолина. Не все они прожили долго. Болезнь века — чахотка унесла Николая и Надежду. Но это случится потом. Пока же Богатыревы покупают в Нижнетагильском заводе (так официально до 1919 года назывался город Нижний Тагил), на Нижнеманчуровской улице   имение — дом и усадьбу. В семейном архиве об этом событии сохранилась «запродажная запись» от 10 июня 1870 года. Дом был каменный, двухэтажный, по десяти окон на каждом этаже. В усадьбе имелись службы: «деревянный сарай, два анбара, один каретник, каменный ледник и деревянная баня с передбанником», да земля, составляющая «в квадрате 464 сажени» . В настоящее время дом снесен.
Богатыревы поселились в имении только в 1872 году, когда Михаил Никанорович приступил к должности смотрителя Высокогорского рудника. Отчасти переезд был вызван и тем, что в Нижнетагильском заводе было реальное училище, в котором учился Федор.
Младший Богатырев успешно заканчивает учебу, и его берут на службу в заводоуправление. Он хорошо показывает себя в деле, о чем докладывают заводовладельцу П. П. Демидову. И Федора вызывают в Санкт-Петербург. Это подтверждается записью в семейном дневнике: «1881 года 10 февраля отправился на учебу в Санкт-Петербургскую контору Павла Павловича Демидова сын наш Федор Михайлович Богатырев». Этой чести мог удостоиться лишь тот, кто обладал деловыми качествами и имел соответствующую подготовку. Возможно, Федор Михайлович продолжает образование в каком-то высшем учебном заведении Петербурга, чтобы потом работать в Главной демидовской конторе. Первое время молодой человек чувствует себя не совсем уютно в этом огромном городе, где везде слышится французская речь, сверкают витрины магазинов, проезжают нарядные экипажи. Эта жизнь так непохожа на размеренную, несуетливую жизнь в родительском доме в далеком уральском городке. А вот и фотография, присланная младшим Богатыревым из Петербурга, с надписью:
«На память родителям об их отсутствующем сыне. Прошу не забывать. Богатырев. Снимался 1-го марта 1881 г. 21-го года».
А в Нижнетагильском заводе продолжается своя жизнь. Последняя отметка, сделанная Михаилом Никаноровичем: «1883 г. 20 июня свадьба Павла Павловича Шамарина и Анны Михайловны Богатыревой» .
Далее дневник заполняется рукой Марии Николаевны. Первая ее запись: «1893 г. 2 июня умер от рака Михаил Никанорович тихо и спокойно».
Так Федор Михайлович стал главой большой семьи, ее опорой. Это уже не тот юноша, что приехал 12 лет тому назад в чужой город, где у него не было ни родных, ни друзей. Теперь это респектабельный и уверенный в себе господин. Он хорошо знает французский язык и свободно на нем изъясняется.
Петербургская контора Демидовых, где Федор Михайлович служил по финансовой части, в то время числилась главной и представляла собой четкий, отлаженный механизм, работающий по многим направлениям. Это прежде всего: управление многочисленными горнодобывающими предприятиями и заводами; сбыт железа и меди на внутреннем рынке и за границей; продажа золота и платины. И, конечно, руководство другими конторами мощной демидовской фирмы. А поскольку Демидовы были большими благотворителями, Главная контора осуществляла попечительство над заведениями, основанными на средства господ в разные годы. К ним относились: Петербургская Николаевская детская больница — первое лечебное заведение такого типа в России — и дом призрения трудящихся. Крупные денежные суммы ежегодно перечислялись и в другие лечебные и учебные заведения, в том числе — Петербургскому университету — alma ma¬ter П. П. Демидова.
Компетентный и надежный специалист Ф. М. Богатырев пользуется большим доверием со стороны наследников Пав-ла Павловича Демидова. Это подтверждается тем, что его в 1895 году посылают за границу, где он пребывает с 18 марта по 15 июня, о чем есть запись в семейном дневнике. Вероятно, Федор Михайлович по поручению конторы бывал за границей не раз.
Богатырев по долгу службы налаживает связи с разными людьми. Бывает и так, что эти связи перерастают в друже-ские. Его друзья в основном интеллигентные люди: педагоги, врачи, ученые  . С ними Федор Михайлович встречается в музеях, на выставках. Он коллекционер и большой поклонник изящных искусств. Бывает в Эрмитаже и, возможно, как представитель Демидовых имеет постоянный билет на его посещение. В этом огромном музее мирового значения есть многое, что связывает его с Уралом, с заводчиками Демидовыми. Памятники античной скульптуры, приобретенные у Анатолия Демидова в 1851 году. Интерьеры Малахитовой гостиной, созданные из лучшего в мире малахита, добытого в шахтах Нижнего Тагила — столицы Демидовых, города- завода, где прошли детство и юность Федора Михайловича, где и сейчас живут его мать Мария Николаевна, брат Николай и сестры Анна, Мария и Капитолина.
Во время описываемых событий в Петербурге проживала семья Бакулиных, небогатых дворян. Мать и пять дочерей существовали на пенсию покойного отца семейства — военнослужащего. Дочери воспитывались за счет государства в Смоль¬ном институте благородных девиц. Старшая — Екатерина — уже окончила это заведение и училась на Высших Бестужевских курсах — единственном в то время учебном заведении в Петербурге, где женщины могли получить выс¬шее образование.

БЕСТУЖЕВКИ (Отступление от темы)
Нам, живущим в XXI веке, не кажется чем-то необычным, что женщины наравне с мужчинами получают высшее образование, защищают диссертации, становятся учеными. Но так было далеко не всегда. В России «слабый пол» получил доступ к высшему образованию только в последней трети XIX века, когда эта проблема настолько назрела, что стала общественной и исторической необходимостью.
Несколько десятилетий прогрессивная интеллигенция добивалась равноправия женщин в получении высшего образования. Краткая история борьбы за высшее женское образование и становление его такова.
Стремительный XIX век в России называют «золотым» благодаря целой плеяде писателей, поэтов, композиторов, художников, ученых и исследователей в различных отраслях науки и искусства. Это был фейерверк ярких личностей-творцов. То, что накопилось в предыдущем веке, интенсивно развилось и реализовалось в последующем. Несомненно, что этому способствовали эпохальные события XIX столетия: Отече¬ственная война 1812—1814 годов и отмена крепостного права в 1861-м. Русская армия, где верой и правдой служили все сословия — старая и новая знать, простолюдины и крепостные,— изгнав со своей территории врага, победно прошла по всей Европе и окончила войну в Париже. И если взять во внимание то, что французский язык у офицерства был вторым, а иногда даже первым, то в результате этого произошло взаимное проникновение культур — западноевропейской в русскую и наоборот. Высокий патриотизм, героизм армии и народа, самоотверженность, и на фоне этого любовь, потери, трагедии и драмы — все это создало множество сюжетов для творчества. Образовалось огромное поле для деятельности литераторов, музыкантов, живописцев, историков, исследователей. Стали с большей интенсивностью развиваться различные науки, архитектура и строительство. Нужно было возродить спаленную Москву, подмосковные усадьбы и другие города, где ступала нога супостата. Это был огромный скачок, соизмеримый разве только с эпохой Ренессанса, произошедшей в средние века в Италии, Голландии и других западных странах. Оживились литературные, музыкальные и политические салоны в Москве и Петербурге. В них приглашались отечественные и приезжие ученые. Дамы из высшего света стремились к просвещению не только в области искусств, но и наук.
А вот и первые ласточки. Десять женщин в Петербурге в 1823 году посещают платные курсы по химии профессора А. И. Шеррера! Некоторым дамам в годы общественного подъема (1859—1861 годы) разрешается посещать в качестве вольнослушательниц Петербургский университет!
После отмены крепостного права борьба за высшее жен¬ское образование особенно активизировалась.
И все же на запрос Министерства народного просвещения университетам о возможности равноправного вместе с мужчинами получения высшего образования Московский и Дерптский высказались отрицательно. (Московский университет: 23 голоса «против», 2 — «за».) Положительные ответы дали Казанский, Санкт-Петербургский, Харьковский, Киев¬ский. Но дело кончилось ничем. Русские женщины, не находя доступа к высшему образованию на родине, устремились в заграничные университеты, которые стали для них открытыми в 1860-е годы. Но для этого нужны были большие сред¬ства, согласие родителей, покровительство и другие сложности. Например, юная Софья Ковалевская, в будущем математик с мировым именем, чтобы получить образование за границей, была вынуждена вступить в фиктивный брак. Нелегко достался диплом детского врача и Екатерине Дмитриевне Гончаровой — племяннице Натальи Николаевны Пушкиной,— которая первая из своих соотечественниц окончила Медицинские акушерские курсы в Париже в 1871 году. Но таких, кто мог получить образование за границей, были единицы.
В России начиная с первой четверти XIX века появляется множество романов, повестей, рассказов, стихов с различной тематикой, где героями становятся не только персонажи из наиболее привилегированных слоев общества — дворян¬ства и купечества,— но и простые люди — мещане, крестьяне. Выпускается масса газет и журналов — русских и иностранных, художественных, а также специальных — по медицине, естественным и техническим наукам.
Формируется русский литературный язык. Язык Пуш¬кина и Тургенева. Язык, на котором мы говорим и в настоящее время.
Вместе с обилием печатной литературы назревает огромная потребность в профессиональных переводчиках. Русских писателей и поэтов желает читать Европа!
В 1863 году по инициативе Надежды Васильевны Ста¬совой была организована «Издательская артель» женщин- переводчиц, членами которой стали небогатые дворянки и дочери разночинцев, хорошо знающие иностранные языки. Пере¬водческая работа давала им возможность себя реали¬зовать, а также стать финансово независимыми. Но для профессионалов совокупность сведений, полученных в жен¬ских институтах, гимназиях и от домашних учителей, была явно недостаточна. Для этой работы требовались знания не только языков, но и других гуманитарных предметов, а также сведения из медицины, естественных и точных наук. В общем, для того чтобы стать хорошим переводчиком, был необходим широкий кругозор. Кроме переводческой работы женщины стремились стать полезными отечеству на поприще медицины и образования. Но знания для этого они могли получить только в высших учебных заведениях. И хотя университеты и другие высшие учебные заведения начали открываться в России с середины XVIII века, женщин туда не допускали. Разве только вольнослушательницами, но без всяких прав.
В марте — мае 1868 года на имя ректора Петербургского университета поступили заявления от 400 женщин с прось¬бой об устройстве «Лекций или курсов для женщин». В чи¬с¬ле ходатайствующих было около ста аристократок. Во главе движения стояли: Е. И. Конради, Н. В. Стасова, В. П. Тарковская, Е. Н. Воронихина, О. А. Мордвинова, А. П. Философова, М. В. Трубникова. Содействие им с самого начала оказывал А. Н. Бекетов — профессор Петербургского университета. Но женщины добились разрешения правительства только на открытие курсов, работающих по программе муж¬ских классических гимназий. Они стали функционировать в 1869 году (Владимирские и Аларчинские в Петербурге, Лубянские в Москве) и давали среднее образование.
И только в 1872 году женщины в России официально получили право на высшее образование. Профессор всеобщей истории Владимир Иванович Герье (1837—1919) учредил в Москве бессословные Высшие женские курсы. Шестого мая этого же года курсы были утверждены министром народного просвещения графом Д. А. Толстым. Они существовали на добровольные пожертвования богатых людей. 500 рублей давала Купеческая управа, к этому прибавлялась плата от слушательниц — 50 рублей за год обучения. Курсы приобрели характер словесно-исторического факультета. Уровень преподавания ни в чем не уступал университетскому. Чис¬- ло курси¬сток в первый год достигло 70 человек, а уже в 1884/85 учебном году увеличилось до 256. В этом же году стали функционировать Высшие медицинские курсы при Медико-хирургической академии в Петербурге.
В 1878 году группа прогрессивной интеллигенции во главе с ректором Петербургского университета профессором Анд¬реем Николаевичем Бекетовым (1825—1902) добилась открытия в Петербурге независимого высшего учебного заведения для женщин. Официальным учредителем и первым директором стал профессор истории К. Н. Бестужев-Рюмин (племянник декабриста М. П. Бестужева-Рюмина). От его имени курсы получили неофициальное название — Бес-тужевские. Первоначально работало три отделения: исто¬- ри¬ко-филологическое, физико-математическое и естественное. В 1906 году был открыт юридический факультет. Срок обучения — четырехгодичный. На учебу принимались женщины всех сословий, не моложе 21 года, со средним образованием. Согласие родителей было обязательным. Обучение платное (100 рублей в год), но многие педагоги читали лекции безвозмездно. На Бестужевских курсах во время их существования преподавали ученые разных профессий — гуманитарии и естественники. Вот фамилии некоторых из них: словесники С. А. Венгеров, В. П. Острогорский, историки К. Н. Бестужев-Рюмин, Е. В. Тарле, химики А. П. Бородин, Д. И. Менделеев, врачи И. П. Павлов, И. М. Сеченов, искусствовед А. И. Сомов. Выпускницы курсов получали право на пре-подавание в женских гимназиях и в начальных классах — мужских. Высшие женские курсы помещались на 10-й линии, в доме № 33. В 1915/16 учебном году на Бестужевских курсах обучалось более шести тысяч человек.
В 1897 году в Петербурге был открыт женский медицинский институт, в 1904-м принятый на государственный бюджет. Несколько позднее там же открылся педагогический женский институт.
С 1905 года женщины в качестве вольнослушательниц допускались в университет и некоторые другие высшие учебные заведения с соответствующими правами. В 1914 году в России было около тридцати высших учебных заведений для женщин. И только два — Петербургские медицинский и педагогический — были государственными. Остальные (они были открыты в тех городах империи, где имелись университеты) существовали за счет добровольных пожертвований и платы курсисток.
В 1918 году Высшие женские (Бестужевские) курсы реорганизованы в Третий Петроградский университет, который в 1919 году вошел в состав Петроградского университета.
Но где бы ни получили женщины высшее образование до 1917 года — на курсах или в институтах,— их называют бестужевками.
В Большой Советской Энциклопедии для примера на¬звано несколько фамилий выпускниц Высших курсов. И это все революционерки: Н. К. Крупская, А. И. Елизарова- Ульянова, П. Ф. Кудели, К. Н. Самойлова, Л. А. Фотиева и другие.
Но за годы существования высших женских учебных заведений их окончили тысячи! Постепенно эти целеустремленные женщины России, выходцы из разных сословий, пополняли ряды учителей, переводчиков, врачей и других специалистов. И, несомненно, многие из них добрыми делами оставили память о себе. Их имена и судьбы теперь трудно восстановить. Но иногда в эпистолярной и мемуарной литературе нет-нет да и мелькнет одухотворенный образ умной, смелой, высокообразованной женщины. И так хочется больше узнать о ней, чтобы протянуть нить из давно прошедшего времени и связать его с настоящим...
После 1917 года, когда многое нарушилось, когда Россия была поделена на два лагеря — белых и красных, эти женщины, каждая в отдельности, выбрали свой путь. Кто-то остался в России. Некоторые с армией Колчака отступили в Сибирь, а затем попали в Харбин и Шанхай. Кто-то с остатками армии барона Врангеля попал в Европу.
Их судьбы складывались по-разному. Но одно несомненно: выжить им помогло то, что они получили прекрасное университетское образование. И благодаря этому были востребованы, могли содержать себя, своих детей и помогать нуждающимся. Те, кто попал за границу, трудились на нескольких работах, преподавали в институтах, обучали богатых китайцев и французов русскому языку, а их отпры¬с¬ков?— хорошим манерам и игре на фортепиано. А по ночам читали книги в подлиннике на иностранных языках. Штопали чулки и перчатки, чтобы наутро выглядеть прилично, и не дай Бог — вызвать к себе жалость. Но самое главное не бедность, а то, что эти сильные женщины были лишены Родины...
В конце 1919 года армия адмирала Колчака отступила в Сибирь. С офицерами ехали их семьи. Затем многие попали в Харбин. В этом городе с двумя дочерьми поселилась Екатерина Дмитриевна Воейкова. Выжила благодаря воспитанию, хорошему образованию, полученному на Бестужевских курсах, жизнестойкости. В конце 1950-х годов вернулась в Россию. Будучи уже дамой преклонного возраста, занималась переводами и преподаванием, готовила аспирантов к сдаче ино¬странных языков. О ней, своей матери, хорошо написала Наталия Ильина — известная советская писательница.
А вот еще одна судьба. В начале 1930-х годов была ре¬прессирована и выслана из Ленинграда детский врач Зинаида Дмитриевна Еропкина — дочь декабриста Дмитрия Иренарховича Завалишина. Она получила высшее образование на Бестужевских курсах, на естественном факультете. А через сто лет повторила судьбу своего отца, сосланного императором Николаем I в Сибирь. Возвратилась Зинаида Дмитриевна в родной город почти перед самой Великой Отечественной войной и сразу же стала лечить детей. Она была хорошим специалистом, и с большой практикой. Ведь дети живут везде. И в Сыктывкаре, и в Сибири, и на Колыме. Во время Ленинградской блокады врач Еропкина спасла жизнь сотням детей. Мне об этой истории рассказала одна старая женщина?— блокадница. Ее дочь тоже была пациенткой Зинаиды Дмитриевны.
И еще один пример. Известная советская писательница Мариэтта Шагинян была студенткой историко-философского факультета Высших женских курсов В. И. Герье в Москве, а затем училась в Петербурге. Милая одухотворенная девушка обеспечивала с юности себя сама, занимаясь репетитор¬ством и журналистикой. Мариэтта Шагинян приняла Октябрьскую революцию. Прожила более 90 лет, была огромной труженицей и оставила нам большое литературное наследие.
В далёкое довоенное время и мне не раз приходилось встречаться с этими образованными женщинами. Тогда моя семья жила в Киеве на Сталинке, до революции этот район назывался Демиевкой. Но нам октябрятам и пионерам весьма настойчиво внушали, что до 1917 года в Российской империи женщины были унижены, бесправны и не помышляли о высшем образовании. И моё поколение, воспитанное на подвигах труда считало, что достойными могли стать только многостаночницы, передовые труженицы полей и другие люди рабочих и сельских профессий и, конечно те, кто работал в партийных органах. Правда, отмечались орденами и званиями работники культуры, но эти все люди — интеллигенция, в том числе и инженеры, назывались «прослойкой». И в каких учебных заведениях до революции они получили профессии, часто умалчивалось. Дети же «прослойки» для того, чтобы получить высшее образование должны были поработать на заводе, или окончить рабфак.
И всё же мне лично посчастливилось встретиться с бывшими бестужевками, а правильнее сказать, с женщинами, которые посещали Высшие Женские Курсы в Киеве. Это были сёстры Штыль Анна и Елена. Елена Иосифовна в замужестве Красюченко доводилась тёщей моему дяде Семёну Наумовичу Гойхману. Ранней весной 1959 года я гостила у родственников в Киеве, они своего жилья не имели и ютились в крошечной квартирке Анны Иосифовны на Печерске. В то время там преобладали кирпичные двух и трёхэтажные дома, постройки XVIII—XIX веков, что сохранились после многочисленных бомбёжек города. Дом, принадлежавший до революции коллежскому асессору Иосифу Игнатьевичу Штылю, был двухэтажным с шестью большими окнами по фасаду, с парадным и чёрным входами и въездными воротами. К дому примыкал фруктовый сад. После 1917 года всё это перешло государству. Снесли флигели, сарай и конюшню (у Штыля был собственный выезд), дом обветшал, сад запустили. А сёстры получили по маленькой квартире: Анне досталась в полуподвале, Елене — во втором этаже. Вот в этой квартире, состоящей из комнаты и кухни, и поселилась семья моего дяди. Анне Иосифовне к тому времени было 75 лет. Она уже почти не ходила и сидела в кресле, молчаливая, опрятная, с белым воротничком и уложенными вокруг головы седыми косами. Анна Штыль закончила историко-филологическое отделение Высших женских курсов в г. Киеве в 1910 году и служила по телеграфному ведомству. Рано овдовела, очень бедствовала с двумя дочерьми — близнецами. Одна из дочерей — Наталия стала моей любимой тётей, Галина же была угнана в Германию во время оккупации Киева. Она жила в немецком городе Хагене, в лагере для перемещённых лиц, работала в прачечной. В этом же городе встретилась с пленным из Французской Армии Сопротивления Пьером Бирчански, внучатым племянником художника И. И. Левитана. После освобождения они с Галиной поженились и уехали в Париж, где проживала мать Пьера Раиса-Екатерина, племянница Левитана, дочь его сестры Терезы.
Анна Иосифовна всю жизнь проработала на киевском телеграфе, оттуда и ушла на пенсию. Елена, в замужестве Фоминых, проучилась на курсах четыре года. Служила на канцелярской работе, была бухгалтером. К великому сожалению, я не смогла много пообщаться с Анной Иосифовной, мне нужно было срочно уезжать на Урал в свою геологическую партию, начинался полевой сезон.
А вот ещё один пример. В 1906 году в Москву из украинского города Екатеринослава (в настоящее время Днепро-петровск) приехала Антонина Кулакова. Она поступила на Московские Высшие женские курсы. В столице встретилась со студентом Сельскохозяйственной академии Иваном Григорьевичем Чернышом, стала его женой. Уже, будучи матерью двоих сыновей, закончила с отличием курсы.
Антонина Фёдоровна прожила все жизнь в Советском Союзе, и все события страны отразились на её семье. Но вопреки репрессиям, постигших её близких, была всегда востребована, благодаря своему всестороннему и глубокому образованию. Работала бухгалтером, преподавала в школе, заведовала детским приютом и библиотекой. В начале Великой Отечественной войны занимала очень ответственную должность — заведовала архивом Ленинградского морского агентства.
У неё было семеро внуков. В воспитании их она принимала большое участие.
О своей бабушке очень тепло отзывался челябинец Георгий Юльевич Черныш. Считал, что она его многому научила. И не только любви к литературе, живописи, музыке, но и всяким житейским вещам. Георгий Юльевич был обстоятельным, надёжным, всесторонне образованным, интеллигентным человеком. И помнил, что многим обязан своей бабушке — выпускнице Московских высших женских курсов Антонине Фёдоровне Черныш.
И чтобы закончить данное отступление от главной темы, приведу пример замечательного братства этих неординарных женщин. В конце 1950-х годов, во время хрущевской «оттепели», они образовали общество бывших бестужевок. В своих скромных «парадных доспехах» — отутюженных блузках и строгих костюмах, с тщательно уложенными волосами, часто опираясь на палочку, но с прямой спиной (воспитание!), эти далеко не молодые дамы посещали спектакли, симфонические концерты, выставки. Поддерживали морально друг друга. Устраивали совместные ужины и чаепития, где вспоминали прошлое, делились впечатлениями от увиденного, легко переходя с русского на иностранные языки.
Поколение бестужевок ушло, но оно достойно того, чтобы о нем помнили...

* * *
Итак, старшая из барышень Бакулиных — Екатерина — в первой половине 90-х годов XIX века стала студенткой историко-филологического факультета Высших женских курсов. Зачислению предшествовали вступительные экзамены по многобалльной системе и заранее приготовленная работа на историко-литературную тему. К этому времени курсы уже работали по университетским программам, где особое внимание уделялось практическим занятиям. На историко-филологическом отделении они были введены с 1881 года. И хотя курсы были неплохо оснащены учебными и наглядными пособиями, вероятно, некоторые занятия проводились в кабинетах и лабораториях университета. Тем более что в этих двух учебных заведениях большей частью преподавали одни и те же ученые. И так же, как и студентам университета, курсисткам в первый же год учебы профессора задавали тему для дипломирования. В те времена выпускная работа считалась диссертацией, называлась магистерской, а первое научное звание было — магистр.
Лекции по истории искусств бестужевкам с 1883 года читал А. И. Сомов — автор многих научных работ, в том числе посвященных К. Брюллову, П. Федотову, женщинам-художницам. Он в 1886 году стал старшим хранителем отделения живописи, гравюр и рисунков. А до этого 24 года возглавлял картинную галерею Эрмитажа. Учебной аудиторией Александра Ивановича был этот музей. Там он читал лекции курсисткам. Его интересные рассказы иногда слушали и посетители, скромно устроившись в стороне, чтобы не мешать занятиям. На некоторых лекциях Сомова можно было встретить высокого учтивого господина приятной наружно¬сти — Федора Михайловича Богатырева, служащего Главной конторы Демидовых. Его, коллекционера, интересовало ис¬кусство, особенно творчество К. Брюллова. Тем более что история создания монументального полотна «Гибель Помпеи» была тесно связана с семьей Демидовых. Картину заказал художнику Анатолий Николаевич Демидов, он же и выкупил этот шедевр у мастера и преподнес в дар императору Николаю Павловичу. Писал Великолепный Карл портрет и самого Анатолия, с которым был в хороших отношениях.
Возможно, именно в Эрмитаже произошла встреча Екатерины Бакулиной и Федора Богатырева. Может быть, они встретились у общих знакомых, где их представили друг другу.
Федор Михайлович стал часто бывать в семье Бакулиных. Его, такого надежного и преуспевающего человека, хорошо здесь принимают. Молодые люди чувствуют взаимную симпатию. Богатырев получает благословение матери и делает предложение Екатерине Николаевне, образованной и симпатичной барышне. Так, Катенька Бакулина становится невестой Федора Михайловича. Ей льстит его солидность, смущает разница в годах. Но она видит такое обожание жениха, что забывает об этом, хотя до свадьбы называет его только по имени и отчеству. А вот и первая фотография на память с надписью на обороте: «Милому, дорогому Федору Михайловичу от маленького котенка». В Нижнем Тагиле очень рады такому долгожданному событию — женитьбе Федора. Вот что пишет об этом Мария Николаевна: «1896 го-да 17 января мой сын вступил в брак с девицей Екатериною. Венчание происходило в Петербурге в 9 часов вечера».
Вскоре Федор привез молодую жену в Нижнетагильский Завод, чтобы представить матери и родственникам. Была еще одна причина для приезда. Первого апреля 1896 года от скоротечной чахотки скончался младший брат Федора, 23-летний Николай. Молодожены приехали, чтобы разделить горе семьи. Образованная и деликатная невестка пришлась по душе свекрови и родственникам.
Навестили гости и Шамариных — сестру Анну и ее мужа Павла Павловича — в Егоршино. Жили на их даче. Тайга почти вплотную подходила к небольшому дому с верандой. Екатерина впервые была так близка к природе. Ее изумляло и радовало все. Она пьянела от хвойного запаха, резвилась, как девчонка, увидев купу берез,— смотри, это я и мои сестры! Приходила в восторг от земляничных полян, от обилия на кустах спелой темно-фиолетовой жимолости — красивой, но горькой ягоды. Наслаждалась тишиной, прохладой, запахами цветущих трав. Когда они с Федором отдыхали, сидя на огромном, обросшем мхом и прогретом июньским солнцем камне, она не могла отвести взгляд от небольшой речки, быстрого ручейка, дно которого было устлано водорослями... А вечером, за обильным ужином, приготовленным Анной Михайловной, съедала все, что ей положили на тарелку, и, улыбаясь, делала умоляющий жест, когда золовка пыталась подложить ей еще чего-нибудь вкусного: «Ну хватит, Аня, хватит, я больше не могу»,— просила она. А Федор и Павел добрыми глазами смотрели на нее, такую хрупкую, такую нежную. И Екатерина понимала, чувствовала, что эти милые, гостеприимные люди, уральская родня, ее любят, воспринимают такой, какая она есть, и на них всегда можно положиться.
После двухнедельного пребывания у родных молодые Богатыревы вернулись в Петербург. «Были Федор и Катенька»,— написала Мария Николаевна в дневнике. Дети очень приглашали ее к себе погостить и познакомиться с родственниками Екатерины.
По семейным преданиям, они снимали на Васильевском острове большую и удобную квартиру, богато и красиво обставленную, с прекрасной библиотекой. На каждой книге было золотое тиснение «Ф. Б.» — Федор Богатырев. Коренная петербурженка, Екатерина Николаевна ввела мужа в круг знакомых своей семьи. По определенным дням у Богатыревых собирались интересные люди. Навещали их и Бакулины — мать Екатерины и ее младшие сестры: Мария, Анна, Лидия, Елена — тоже воспитанницы Смольного института благородных девиц.
Осенью 1897 года у детей гостила Мария Николаевна. Именно к этому времени относится фотография семьи петербургских Богатыревых вместе с ней. На обратной стороне снимка написано: «Любезным и гостеприимным родственникам: сестре Анне Михайловне и брату Павлу Павловичу на добрую память от брата Феди и сестры Кати. 1897 г.» Этот запечатленный миг, этот документ из давно прошедшего времени говорит о многом... Традиционное расположение фигур на снимке: Федор стоит, дамы сидят. Мать в праздничном атласном платье с модными в то время буфами на рукавах. Натруженные руки сложены на коленях. Лицо моложавое. Волосы гладко зачесаны назад, придерживаются нарядной наколкой, открывая высокий лоб. Выражение лица напряженное, и от этого оно кажется суровым. Федор в строгом костюме, руки за спиной, лицо красивое, умное, интеллигентное. Вид спокойного, уверенного в себе господина. И Екатерина... Она как будто из другого мира. На ней изящное бархатное платье, тонкое запястье правой руки украшает браслет с крупным камнем, на безымянном пальце — обручальное кольцо. Волосы не завиты, зачесаны назад. На тонком лице полуулыбка. Она естественна, задумчива, погружена в себя. Выглядит старше своих лет. Может, уже в ту пору недуг подкрадывался к ней?
Но как бы там ни было — Богатыревы в 1898 году стали родителями. В сентябре у них родился сын Николай, а через два года — дочь Ольга. На долю Ольги Федоровны выпало множество тревог и переживаний. Она, как и ее отец, тоже главное лицо этого очерка. В многочисленной семье Богатыревых Коля и Оля — единственные продолжатели рода. Долгожданные дети, внуки, племянники. Бабушка не раз приезжает в Петербург, чтобы побыть рядом с родными, помочь Екатерине по дому. Ее поездки учащаются после тяжелого и неизлечимого заболевания невестки. А на Рождество 1905 го¬да Мария Николаевна привозит внучат в Нижнетагильский завод. Гостят дети и у Шамариных. В семейном альбоме хранятся несколько фотографий этого периода. Они очень забавные, эти Коля и Оля. Бегают по двору, звеня поддужными колокольчиками, изображая лошадок. Как-то легко в разговоре переходят с русского на французский язык. Все их любят и балуют. Но тревога за сына и больную невестку вынуждает мать опять ехать в Петербург. Она берет с собой и малышей. Прожив почти полгода у сына, возвращается домой, так как нужно подготовиться к свадьбе младшей дочери Капитолины с мещанином Самсоном Вениаминовичем Шляпниковым. Свадьба состоялась 30 января 1906 года. «Венчание происходило в Троицкой церкви в 8 часов вечера»,— записано в семейном дневнике. Федор Михайлович прислал Шляпниковым красивый чайный сервиз завода Гарднера.

* * *
Весной 1906 года в семью Богатыревых пришла страшная весть. В курортном городе Сан-Ремо скоропостижно скончался сорокасемилетний Федор Михайлович. Там же его похоронили. На могиле был поставлен памятник из белого мрамора с выбитой на нем надписью. Это богатое надгро- бие воздвигнули по приказу Демидовых как дань памяти Ф. М. Богатыреву, как признание его заслуг  .
Мария Николаевна едет в Петербург, в дом на Васильев¬ском острове, где совсем недавно жила счастливая семья ее сына. Вскоре она привозит в Нижний Тагил внучат, а также их вещи, мебель, библиотеку и архив Федора Михайловича. А сама после приезда неизлечимо заболевает. Горе усугубило болезнь. 21 июля 1906 года Марии Николаевны не стало. Умирала она мучительно. Но перед самой смертью нашла в себе силы, чтобы сфотографироваться с родными для нее людьми. Собралась вся семья. На фотографии видно, как повзрослели дети, особенно Ольга.

Глава 3 ОЛЬГА ФЕДОРОВНА

О милых спутниках, которые наш свет
Своим присутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностию: были.
В. А. Жуковский

От заводовладельцев Демидовых Николаю и Ольге была назначена пенсия. Опекуном их стал Павел Павлович Шамарин по праву близкого родственника и крестного отца этих детей. Вообще, Шамарины заменили детям родителей. На семейном совете решили, что дети должны получить хорошее образование. В 1907 году Ольга стала учиться в подготовительном женском Анатольевском училище, чтобы затем поступить в Павло-Анатольевскую гимназию. Николай готовился к по¬ступлению в реальное училище, преобразованное из горнозаводского. В свое время это заведение окончили его дед и отец.
Павло-Анатольевская гимназия работала по общей программе для женских классических гимназий. В отличие от мужских в женских не изучались древние языки — латин¬ский и греческий. Обучение было семиклассным, с годичным курсом для каждого класса. Для того чтобы получить звание учительницы, нужно было окончить 8-й, дополнительный, класс. Существовало такое правило: без вступительных экзаменов в гимназию и реальное училище принимали тех, кто успешно окончил начальную подготовительную школу (училище). Если же подготовка была домашней, то дети сдавали вступительные экзамены. И вот Оленька Богатырева после успешного окончания подготовительного училища стала гимназисткой. Это случилось в 1911 году. В этом же году в гимназию поступила и Лиза Шорина — внучка Дмитрия Петровича Шорина, известного и очень уважаемого на Урале человека, друга Д. Н. Мамина-Сибиряка. Елизавета Васильевна, в замужестве Боташева, и Ольга Федоровна дружили всю жизнь. «Тетя Лиза,— вспоминала Кира Семеновна,— была родным человеком в нашей семье».
Несмотря на то что младшие Богатыревы получают пенсию от Елима Павловича Демидова, учение их также оплачивается заводчиком и живут они в большом каменном доме, наследниками которого являются, все-таки дети еще очень малы, они нуждаются в повседневной заботе. Домашним хозяйством управляет Мария Михайловна (тетя Маня), сестра отца. Шамарины живут в Егоршино, где Павел Павлович работает ведущим маркшейдером угольных шахт.
Эти годы являются кризисными для демидовских заводов. Чтобы поднять производительность предприятий, в Ниж-нетагильский завод приезжает Елим Павлович Демидов с супругой Софией Илларионовной, урожденной княжной Воронцовой-Дашковой. Жена Елима Павловича была женщиной умной, интересующейся производственной деятельностью. Она заложила в казну фамильные бриллианты, чтобы помочь заводам выйти из кризиса. В 1910 году Демидовы посетили Егоршино. Встречались они и с П. П. Шамариным. Речь шла о построении угольной шахты. В память об этой встрече заводовладельцы сфотографировались вместе с Павлом Павловичем. Впоследствии для предприятий Демидова у крестьянской общины села Егоршино был приобретен уча¬сток земли. На этой площади построили и сдали в эксплуатацию в феврале 1913 года крупнейшую и самую оборудо- ванную в бассейне шахту «София», названную так в честь С. И. Демидовой. В подготовке к пуску этой шахты принимал большое участие П. П. Шамарин.
Но вернемся к жизни гимназистки Оленьки Богатыревой. Как она проходила? Были ли радости у этой девочки? Отрадой были письма петербургских теток, сестер мамы, приезд Анны Михайловны и Павла Павловича, дружба с Лизой Шориной. По воскресеньям они с тетей Маней бывали на службе во Входо-Иерусалимском соборе. На Рождество в доме наряжали елку. Приезжали Шамарины и приходили Шляпниковы. Было очень весело. Вкусно пахло пирогами и жареным гусем, приготовленными замечательной кулинаркой тетей Аней. Под елкой всегда лежали подарки. В святочную неделю приходили ряженые.
Но самым главным было учение в гимназии. В эти годы Ольга пристрастилась к чтению и открыла для себя новый мир. Книги деда, отца, дяди Павла составили большую и интересную библиотеку. В доме была специальная комната для книг. А в гостиной стоял большой дубовый шкаф, в котором лежали альбомы с фотографиями, связки старых писем, какие-то огромные старые книги, дневники отца, написанные по-французски. Этот шкаф привезли в 1906 году из Петербурга. В нем находились вещи ее родителей. Ольга часами могла перебирать все это. И не раз она брала в руки альбом в красном сафьяновом переплете. Листки в этом альбоме были аккуратно вырезаны, и к узким полоскам бумаги у корешков подклеены письма, написанные разными почерками, большей частью на французском языке. То, что было написано по-русски, она прочитала сразу. Французские же письма разбирала с трудом, заглядывая в словарь и вспоминая разговорную речь маминых сестер. Удивительно! Но эти письма помогли ей в изучении французского языка в гимназии. Ведь Ольге хотелось так же легко и свободно говорить на этом языке, как изъяснялась на нем ее мама. Понимала ли гимназистка Оленька Богатырева ценность этих писем? Вероятно, нет. Она это поняла потом, много позже.
В 1918 году Ольга Богатырева окончила 7-й выпускной класс. В 8-й — дополнительный, закончившие который имели право на преподавание, шли не все. Ольга же поступила и успешно его окончила в 1919 году.
В семейном архиве сохранился снимок 1918 года. На фотографии 7-й выпускной класс. В 3-м ряду вторая (слева направо)?— Лиза Шорина. Крайняя справа в этом же ряду Ольга. Это все девушки рождения 1900 года. Последнее поколение, получившее классическое образование. Сколько же они пережили! Вероятно, у многих были женихи. Одни из них приняли революцию, другие — стали ее врагами. Это их сыновья защищали Родину во время Великой Отечественной войны 1941—1945 годов. Этих гимназисток уже нет, они ушли в мир иной. Но мы, рожденные в 1930-х, их помним. Мы запомнили этих девушек, женщин, величественных старух по достоинству, с ко¬торым они держались, по хорошим манерам, по их одежде, часто небогатой. Но и в ней они умудрялись выглядеть элегантно. Мы с нашими песнями — «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек» и тому подобными,— слушая любимые ими романсы, их разговоры, наблюдая их взаимо¬отношения, понимали, что это были люди другой цивилизации.
После окончания гимназии Ольга живет у Шамариных в Егоршино. В 20-е годы возвращается в Нижний Тагил. Работает на канцелярской должности и по-прежнему дружит с Лизой Боташевой. Елизавета Васильевна служит в краеведческом музее и растит сына. В 1926 году О. Богатырева вышла замуж за инженера Семена Семеновича Полякова. Они переезжают в Свердловск, где Семен Семенович учится в Промакадемии. В этом же году у них родился сын Владимир  . На снимке того времени — счастливая семья. Хорошенькая Ольга Федоровна, годовалый Владимир и глава семьи, который обнимает их, как будто ограждая от всяче¬ских бед. «Как за каменной стеной» — можно сделать подпись под этой фотографией. Через несколько лет в семье вновь прибавление — девочка Кира» .
После окончания Промакадемии Полякова направляют в Омскую область, где он — на партийной и хозяйственных работах.
Наступает 1937 год, год жесточайших репрессий. Каждую ночь «черный ворон» увозит кого-нибудь из сослуживцев или просто знакомых Семена Семеновича. Не исключая того, что и его могут арестовать, Поляков отправляет семью в Нижний Тагил. Он считает, что им там будет спокойнее. Семен Семенович не ошибся в своих предположениях. Вскоре его арестовали, судили по 58-й статье и выслали на Колыму  .
А Ольга Федоровна с детьми вернулась в родной дом.
Она столько перенесла за последнее время. Каждый вечер перед сном муж прощался с нею и детьми. Каждую ночь они в страхе ждали приезда «черного ворона». Вокруг было много несчастья.
Но теперь она дома. Какая зеленая и высокая трава во дворе! Она почти скрывает маленькую Киру. Ольга с улыбкой наблюдает, как бежит ее девочка по этой густой зелени к брату Владимиру, а тот звенит поддужными колокольчиками, извлеченными из старой конюшни. Совсем как они с Николаем в детстве... И хотя сарай и баня полуразрушены, покосился забор, завалился колодец, да и сам дом изрядно обветшал, они все равно дома. На втором этаже в гостиной все тот же мягкий бабушкин гарнитур, в простенках блестят австрийские зеркала, на стенах старинные картины на библейские темы, в дорогих позолоченных рамах, много цветов, подцветочники покрыты салфетками, вышитыми бисером,— работа тети Мани. На столе белоснежная скатерть. Вкусно пахнет пирогами, испеченными тетей Аней. Как будто она никогда не уезжала отсюда. А вот и крестный, дядя Павел, все такой же красивый, но седой. На нем, как всегда, белоснежная рубашка и галстук. Из-под очков в золотой оправе глядят умные и добрые глаза. «Добро пожаловать, дочка»,— говорит он и прижимает Ольгу к груди. А она себя чувствует девочкой-гимназисткой, и ей становится спокойно: она дома, она в безопасности.
Но Ольга Федоровна понимает, в какое время ей пришлось вернуться в родной город, да еще с клеймом жены врага народа. Она тревожится за детей, теток, дядю. Могут в любое время прийти с обыском, и, если найдут какое-нибудь письмо из-за границы, а их в семейном архиве немало, или какой-то другой документ, ее тоже могут арестовать и выслать из Нижнего Тагила. Что же тогда будет с ее малолетними детьми, с Владимиром и Кирой? Нельзя, чтобы они повторили ее судьбу и стали сиротами. Она этого не допустит.
И Ольга принимает решение: нужно уничтожить из архива отца все, что может накликать беду на семью. И вот горят дневники Федора Михайловича, написанные по-французски, письма родных, ведь он, будучи служащим Петербургской конторы, выезжал не раз по поручению заводовладельцев за границу и оттуда писал письма родителям, сестрам, невесте и получал на них ответы. Ольга сама бросает в огонь записные книжки отца, в которых упоминались его знакомые, их адреса, а также события повседневной жизни и служебные заметки. Летят в печь фотографии, и среди них — памятника на могиле Федора Михайловича в Сан-Ремо и снимок Демидовых Елима Павловича и Софии Илларионовны вместе с П. П. Шамариным. Сожжены старые, почти столетней давности конторские книги, где была учтена финансовая деятельность Демидовых. Мало что осталось от некогда богатого архива семьи Богатыревых. Разве только некоторые семейные фотографии да обложки старых книг. Но остался также альбом в красном сафьяновом переплете, где находились письма Карамзиных. Это Ольга Федоровна сжечь не смогла. Теперь-то она понимала истинную ценность и значимость писем и считала, что им место в музее. О по¬следних днях жизни великого поэта, описанных в них, должны знать все, кому он был дорог. Но отдать альбом в музей решилась не сразу.
Однажды осенним вечером 1939 года Ольга Федоровна попросила зайти в дом Богатыревых свою задушевную подругу Елизавету Васильевну Боташеву. Вот что рассказывала об этой встрече Кира Семеновна, ей тогда было 8 лет: «Тетя Лиза поднялась на второй этаж, где были мы с мамой. Одета была мамина подруга в темный бархатный жакет и белую блузку, ее волосы поддерживал модный в то время ободок. Тетя Лиза была очень скромной и одевалась неброско, по внешнему виду была похожа на учительницу. Мама достала из нижней полки большого дубового книжного шкафа альбом в красном сафьяновом переплете и протянула его тете Лизе со словами: «Пусть, Лиза, это теперь будет в музее». Так пись¬ма Карамзиных из дома Богатыревых попали в Нижнетагильский краеведческий музей.
Ольга Федоровна взяла с подруги слово, что ее имя не будет упоминаться в связи с этими письмами. Шел 1939 год, и она все еще боялась за свою семью. Незадолго перед этим событием умер П. П. Шамарин, и составляется легенда, что этот альбом был в архиве старого маркшейдера. А так как Павел Павлович был бездетен и родственников у него не было, то в любом случае никто не пострадает. Вот почему Н. С. Боташев писал в редакцию журнала «Новый мир»: «Установить точно... (у кого взяты письма.— М. Р.) не представляется возможным, так как эти люди уже умерли». И все-таки есть доказательство, что именно Ольга Федоровна Полякова передала письма Карамзиных в Нижнетагильский краеведческий музей.
С тех пор минуло 15 лет. И однажды вечером, 2 июня 1954 года, когда в палисадниках и городском парке перед гостиницей «Северный Урал» расцвела сирень и ее ароматом был напоен центр Нижнего Тагила, к Ольге, несшей воду на коромысле, подошли Лиза Боташева и небольшого роста полноватый мужчина в элегантном костюме. «Позвольте вам помочь»,— обратился он к Ольге Федоровне. «Да вы не сможете, этому нужно учиться — носить воду на коромы-сле»,— ответила она.
Так они познакомились: известный писатель и литературовед Ираклий Луарсабович Андроников и тагильчанка, сохранившая и отдавшая безвозмездно ценнейшие историче¬ские документы о последних днях жизни и трагической гибели поэта Александра Сергеевича Пушкина — гордости России. Хозяйка пригласила гостей в дом. И долго из раскрытых окон гостиной были слышны взрывы хохота, вызванные рассказами и каламбурами блестящего импровизатора Ираклия Андроникова. На прощание Ольга Федоровна подарила гостю кусок малахита изумрудно-зеленого цвета с причудливым рисунком.
Через два года она получила ценную бандероль с книгой небольшого формата под названием «Тагильская находка» с посвящением автора: «Ольге Федоровне Поляковой. Дорогая Ольга Федоровна, спасибо за радушие и доброе отношение. Не теряю надежды, что Вы еще обнаружите новую Тагильскую находку, а я приеду в Тагил и буду славить Вас потом на весь мир, покуда сил моих хватит. Ираклий Андроников».
Так закончилась эта история. Что стало в дальнейшем с письмами Карамзиных — написано в первой главе.
Итак, письма семьи Карамзиных находились в архиве служащего демидовской Петербургской конторы Федора Михайловича Богатырева и только после его смерти, то есть не ранее весны 1906 года, попали в Нижнетагильский Завод, в дом, который должны были унаследовать его дети.
А как оказались эти ценнейшие документы у Ф. М. Богатырева? Об этом — в следующей главе.

Глава 4 ПУТЕШЕСТВИЕ ПИСЕМ КАРАМЗИНЫХ (Факты, предположения, версии)

В середине октября 1837 года у дома № 9 по Итальян¬ской улице в Петербурге остановилась дорожная коляска. Молодой франтоватый человек, одетый по парижской моде, с небольшим саквояжем в руке, вышел из нее. Взглянув с любопытством на витрины мебельного магазина Гомбса, расположенного в первом этаже этого же дома, он легко взбежал на второй, стремительно прошел мимо лакея, чинящего свою ливрею, и не успел еще снять в передней дорожное пальто, как к нему торопливо вышла пожилая дама. «Слава Богу, Андрюша, ты наконец-то вернулся»,— сказала она со слезами радости, обнимая старшего сына. Так Андрей Николаевич Карамзин возвратился почти из полуторагодичного путешествия по странам Западной Европы в родной Петербург, в дом, где его любили и ждали.
После того как путешественник обнялся и расцеловался с родными, он прошел в комнату, которую делил с братом Александром. Она была узкой и длинной, но новые светлые обои, диван, покрытый ковром, несколько рисунков на стенах делали ее уютной. У окна стоял большой письменный стол покойного отца. Прежде чем разобрать чемоданы, внесенные слугой, Андрей Николаевич вынул из саквояжа пачку писем и положил ее в ящик стола. Затем был разобран багаж. И отдохнувший, обласканный и довольный (наконец-то он дома!) сын и брат стал раздавать подарки. Маменьке он привез вытканное серебром и золотом шитье для придворных платьев, именно то, что ей хотелось иметь. Софи получила в подарок миниатюрные швейцарские часики. Сестре Лизе достались серьги и колье из бургиньонского жемчуга , купленные в Париже. Владимиру, студенту университета, Андрей привез модные галстуки, а Александру, брату и другу,— трубку, инкрустированную янтарем. Вечером в гостиной собралась вся семья. Не было только Катрин и Пьера» . Они отправились на год в деревню «по причине оскудения финансов», как сказала Софи. Узнав, что приехал Андрей, пришли друзья: Жуковский, Вяземский, Александр Тургенев, Владимир Соллогуб, Аркадий Россет. Все расселись за большим чайным столом по своим привычным местам. Остались пустыми стулья, где когда-то сидели Пушкин и Наталья Николаевна. Грустно было от того, что друзья никогда не услышат детский, звонкий смех поэта, не почувствуют обаяние его речи, не увидят его замечательных глаз, полных дум. Разговор в гостиной шел оживленный. В начале слушали Андрея, рассматривали альбом с путевыми зарисовками, он был неплохим рисовальщиком. Затем разговор зашел о письмах, написанных Андреем во время путешествия. Жуковский и Тургенев находили, что они прелестны. И первый все твердил: «Какой чистый, прекрасный, оригинальный слог, иногда напоминают письма его отца, но еще более зрелости, происходящей от хода времени» . Все общество сошлось на едином мнении: «Письма нужно печатать». Но главный адресат этих посланий — Екатерина Андреевна — не желала расставаться с письмами даже на время  . «Маменька их держит под ключом»,— улыбаясь, сказала Софи. Она, как все¬гда, разливала чай и делала бутерброды, за что имела семейное прозвище «самовар-паша».
Вскоре Андрей Николаевич продолжил службу в конной гвардейской артиллерии, втянулся в учения, летние лагеря, парады. Служба занимала почти все время. Но он по-прежнему по вечерам бывает на балах, в театрах, в гостиной родного дома. Екатерина Андреевна стала часто прихварывать, и главой карамзинского салона постепенно становится Софья Николаевна. Когда-то образованная и общительная Софи обожала танцы и верховую езду. А вот теперь к ее мнению прислушиваются молодые писатели и поэты. И чтобы их узнали, непременно нужно побывать в салоне Карамзиных и получить одобрение хозяйки. Особенно оживился салон с осени 1838 года, когда в нем стал бывать молодой гусарский офицер, поэт Михаил Юрьевич Лермонтов. Он быстро подружился с завсегдатаями и стал близким человеком для Карамзиных. Поэт читает свои произведения, о которых строго судит Софья Николаевна, участвует в любительских спектаклях. Будучи сверстником Андрея и Александра, дружит с ними. Это были искрометные вечера, наполненные стихами, юмором, добрыми шутками, душевными разговорами. Уморительно мог смешить Александр, выдавала свои экспромты Александра Осиповна Смирнова-Россет, приехавшая из-за границы и вновь занявшая свое место в карамзинской гостиной. И стихи, стихи Лермонтова и графини Ростопчиной. «Люблю я больше год от году, желаньям мирным дав простор, поутру ясную погоду, под вечер тихий разговор. Люблю я парадоксы ваши, и ха-ха-ха и хи-хи-хи, Смирновой штучку, фарсу Саши и Ишки Мятлева стихи»,— пишет поэт в альбом Софьи Николаевны. В честь Лермонтова Карамзины устраивают прощальные вечера перед отъездом поэта в действующую армию. «Пожелайте мне счастья и легкого ранения, это самое лучшее, что можно мне пожелать»,— писал Лермонтов С. Карамзиной с Кавказа.
Весть о гибели поэта на дуэли 15 июля 1841 года принесла горе в семью Карамзиных. Не прошло еще и пяти лет, как оплакивали гибель Пушкина. И вот опять угасла звезда на литературном небосклоне. «Плачь, мое Отечество!»
1844 год принес перемены в семью Карамзиных. Андрей Николаевич, подобно многим офицерам, отправился на Кавказскую войну. Когда-то Софи писала брату: «Как ужасна эта Кавказская война, с которой офицеры возвращаются боль¬ными и постаревшими на десять лет, исполненные отвращения к резне, особенно прискорбной, потому что она бесцельна и безрезультатна. Надеюсь, что никто из вас на Кавказ никогда не поедет. Александр, я уверена, не испугался бы этих трудностей, если бы не боялся причинить огорчение маменьке» . Что же побудило Андрея добровольно пойти на эту войну и «причинить огорчение маменьке»? Несомненно, прежде всего долг чести гвардейского офицера. Но, вероятно, существовали и другие причины. Семья Карамзиных была стеснена в средствах. Имение Макателемы, находившееся в Арзамасском уезде Нижегородской губернии, почти не приносило дохода. Нужно было там жить и управлять хозяйством, чтобы оно стало прибыльным. Фактически большая семья жила на пенсию, выплачиваемую вдове и дочерям за Николая Михайловича Карамзина. По уставу того времени гвардейский офицер должен был на личные деньги приобретать лошадей, обмундирование и различные гвардейские аксессуары. Жалованья на все не хватало. Кроме того, нужно было готовить приданое сестре Лизе, ее давно уже вывозили в свет, а также вкладывать деньги в имение, чтобы оно приносило прибыль. Как-то Александр сказал: «Я слишком беден, чтобы жениться». Эти слова любимого брата болью ото¬звались в сердце и запомнились Андрею. Оба они были блестяще образованны, окончили Дерптский университет, обладали писательским даром и мечтали о литературной деятельности. Но для того чтобы воплотить мечту, нужны были средства. Служба на Кавказе дорогой ценой даст возможность сделать карьеру на военном поприще. А впоследствии, получая приличное жалованье, можно будет помочь семье и заняться писательским трудом. Несомненно, кто-то из мужчин Карамзиных должен пойти на эту войну. Кто же, если не Андрей, исполнит свой долг перед Отечеством? И он в 1844 го¬ду переводится в дей¬ствующую армию, а Александр еще раньше уходит в отставку и занимается родовым имением — Макателемами.
Карамзин пробыл на Кавказе недолго. В одной из стычек с горцами был ранен в голову и контужен. Валяясь в бреду в сакле, где за ним ухаживала старая чеченка, увешанная амулетами, и затем находясь в госпитале во Владикавказе, в минуты просветления он мечтал, как выйдет в отставку и займется любимым делом. И, тоскуя по дому, он писал обо всем родным  .
Долечивался Андрей Николаевич в Петербурге. Молодой офицер с марлевой повязкой на голове, в ореоле славы воина, с меланхолическим взглядом карих глаз, остроумный, имеющий обо всем свое суждение,— желанный гость в писательской среде и в гостиных Северной столицы. И он везде старается поспеть, как будто хочет наверстать упущенное. По определенным дням по-прежнему он — в салоне своей семьи, где хозяйкой все чаще становится сестра Софи. Бывает Андрей и на музыкальных вечерах у братьев Вильегорских, в великолепной графской гостиной на Михайловской площади. Здесь даются концерты, выступают приезжие знаменитости, нередко исполняют музыкальные произведения самого хозяина — графа Михаила Юрьевича. На концертах в доме Вильегорских в 40-е годы XIX века можно было встретить не только бомонд Петербурга, но и известных деятелей культуры: В. Жуковского, П. Вяземского, А. Тургенева, Н. Го¬голя, М. Глинку.
Но чаще всего Карамзин посещает гостиную графа Владимира Соллогуба (тот доводится зятем Михаилу Юрьевичу, живет с ним в одном доме, но имеет отдельные апартаменты). Владимир сблизился с семьей Карамзиных, когда был студентом Дерптского университета, где так¬же учились Андрей и его брат Александр. В начале 1840-х го¬дов Владимир Александрович, по словам И. И. Панаева, становится «самым любимым и модным беллетри¬стом»  . В гостиной Владимира Соллогуба собирались молодые литераторы. Здесь можно было встретить И. Гончарова, И. Тургенева, Д. Григоровича, Н. Некрасова. Дам на эти литературные дискуссии не приглашали, дабы они своими туалетами и драгоценностями не смущали гостей. Исключение делалось только для близ¬ких, семьи Карамзиных и нескольких интеллектуальных аристократок, в числе которых были сестры Эмилия и Аврора. Но все они держались просто и мило, нисколько не смущали молодых литераторов.
Возможно, что именно в гостиной Соллогубов обратили друг на друга внимание капитан гвардии А. Н. Карамзин, служивший адъютантом при шефе жандармов графе А. Ф. Ор¬-лове, и красавица-вдова Аврора Демидова. Андрей и Аврора были знакомы еще прежде, до поездки Карамзина за границу. Они почувствовали взаимную симпатию, вскоре перешедшую в большую любовь, и решили пожениться. Это свершилось в 1846 году. После венчания в Шереметевской домовой церкви Карамзины отправились в Финляндию, в имение жены Трясканда. Вскоре после этого они вместе с малолетним наследником демидовских богатств Павлом Павловичем отправились за границу. Долго жили «на водах» в разных городах Западной Европы, где Андрей Николаевич лечился, а зиму 1847/48 года провели в Па¬риже. Оттуда писали письма родным в Петербург и другие города  .
Вернувшись в столицу, Андрей Карамзин продолжил службу, а зимой 1849 года вышел в отставку в чине полковника и стал помогать жене в управлении Тагильскими заводами. В 1853 году он был назначен главным уполномоченным заводов от Петербургской демидовской конторы. Андрей Николаевич дважды посетил уральские предприятия господ Демидовых: летом 1849 года вместе с Авророй Карловной и Павлом и в 1853-м — как официальное лицо.
Тогда Карамзины проживали в петербургском дворце Авроры Карловны на Большой Морской улице. На третьем этаже располагался кабинет Андрея Николаевича. Вероятно, именно здесь помещался его архив, в котором хранилась личная переписка, служебные бумаги, рукописи, различные альбомы и другие дорогие для него вещи.
В июне 1853 года началась русско-турецкая война. В конце лета, перед поездкой на Урал, Карамзин сказал жене:
— Если я сочту своим долгом идти воевать за свое Отечество, обещай мне, что не будешь противиться этому.
— Да, Андре, я понимаю твои благородные чувства и не стану тебя удерживать,— обещала Аврора.
Он вступил в гусарский полк в марте 1854 года. Воевавший на Кавказе и тяжело раненный там, Андрей опять ушел на войну. Это была его последняя война...
Перед расставанием с любимой женщиной, взволнованный разлукой с ней, он подумал, что если бы Аврора стала протестовать, у него не хватило бы мужества поступить против ее желания. Но она не смела удерживать мужа и не нарушила обещания, данного почти год назад. Это была жертва?— жертва самая тяжелая в жизни Авроры  .
Полк Андрея уходил на войну из Москвы. Аврора его проводила до самой Первопрестольной. Перед расставанием, держа теплые руки жены в своих и не отводя взгляда от прекрасного лица, Андрей мог сказать Авроре: «Я уезжаю на войну, там убивают. Меня тоже могут убить. Если это случится, исполни мою просьбу. В моем кабинете остались служебные документы, которые я не успел передать в контору. Возврати их, пожалуйста. Там же лежат три связки писем. Первая — это письма к моей матери из Парижа, где мы были с тобой так счастливы. Я взял их из матушкиного стола, после того как ее не стало. Вторая связка — твои письма, что ты писала мне, когда мы бывали в разлуке. Они полны любви и нежности, и я их всегда возил с собою  . В третьей же?— письма моих родных, написанные мне в 1836—1837 годах, когда тебя еще не было в моей жизни, а я путешествовал по Европе. В этих письмах много сведений об известных тебе лицах. Но самое главное, в них отражены последние дни жизни Александра Сергеевича Пушкина. Ты знаешь, что он был большим другом нашей семьи. Эти письма — ценнейшие документы, и о существовании их мало кто уведомлен. Их, возможно, будут разыскивать и узнают, что они у тебя. И если издатели журналов будут просить эти письма, ни за что не отдавай. Время их публикации не пришло. Еще живы представители придворного, светского, гвардейского и дипломатического Петербурга, косвенно повинные в гибели великого поэта. Я знаю, что, если меня не станет, тебе будет очень тяжело. Ты покинешь Петербург и уедешь в Финляндию. Прошу тебя, не увози эти письма из России. Отдай в надежные руки. И пусть их издадут, когда нас уже не будет на этом свете. Если же твоя светлая молитва дойдет до Господа и я останусь жив, то, может, и сам напишу книгу о нашем друге и великом поэте».
В мае 1854 года Андрей Николаевич Карамзин погиб в Малой Валахии, близ местечка Каракала. Андрей Николаевич был светлым человеком, и многие скорбели о нем. Поэт Ф. И. Тютчев, относившийся с большой нежностью к семье Карамзиных, писал своей жене Эрнестине: «...Я полагаю, что вы уже узнали... все подробности несчастья, постигшего бедную госпожу Аврору и остальных членов семьи. Когда мне передали эту ужасную новость, я был совершенно ошеломлен ею. Бедная Софи впала в состояние полнейшего идиотизма, без слез, без воли,— она как бы не понимает того, что с ней случилось. Ах, вот кому Бог послал непосильное испытание. И все-таки как далеко ее несчастье от той бездны горя, невозместимого и бесповоротного, которая вдруг разверзлась над бедной госпожой Авророй.
Вот одна из горестных подробностей, сообщенных мне Рябининым (неустановленное лицо). Был понедельник, когда несчастная женщина узнала о смерти своего мужа, а на другой день, во вторник, она получает от него письмо — письмо на нескольких страницах, полное жизни, одушевления, веселости. Вообрази, она имела нечеловеческое мужество, объяснимое только нервным возбуждением, прочесть вслух это письмо всей семье...»
После гибели Андрея Николаевича Аврора Карловна больше замуж не выходила. Она посвятила свою жизнь воспитанию сына, племянниц, а затем — внуков. Широко занималась благотворительностью, просвещением, здравоохранением.
В 1875 году госпожа Карамзина продала свой дворец в Петербурге и навсегда поселилась в Финляндии. Часть имущества она распродала через Демидовскую контору, часть перевезла в Трясканду. Архив, касающийся ее личной жизни, взяла с собой в Финляндию. Там, в музее города Хельсинки, он в настоящее время и находится.
Аврора Карловна долго думала над тем, куда поместить письма Карамзиных, чтобы исполнить обещание, данное мужу. В архивы при государственных учреждениях их отдавать было нельзя, потому что эти письма были личного, интимного характера. В них говорилось о лицах из высшего аристократического общества, и — не всегда хорошо. Это мог¬ло скомпрометировать авторов писем. Не попали эти документы и в частные архивы самих Карамзиных, а также их родственников — Вяземских (Остафьевский архив) и Мещерских-Клейнмихелей (Кореизский архив — Крымская область, г. Симферополь). Хотя многие письма семьи Карамзиных находятся и в настоящее время в этих архивах. Ко времени описываемых событий эта большая и дружная семья почти распалась. Вскоре после гибели брата умерла Софья, в 1867 го¬ду — Екатерина. Александр хозяйничал в Макателемах, Владимир болел. Кроме того, братья были бездетны. Младшая сестра Лиза, фрейлина, жила, вероятно, при Дворе.
Отдать эти ценнейшие документы в издательство какого-либо журнала Аврора не решилась. Мысль о том, чтобы поместить письма семьи Карамзиных к Андрею Николаевичу в Демидовскую контору в Петербурге, ей показалась наиболее приемлемой. Тем более что там находился его служебный архив. Она так и сделала: передала письма Карамзиных в учреждение, где когда-то на службе находился их владелец.
* * *
Со времени гибели Андрея Николаевича прошло более сорока лет. Уже никого не было в живых из его близких родственников. Последней ушла из жизни в 1881 году Елизавета Николаевна, младшая сестра.
И только в далекой Финляндии, на вилле Хакасаями, проживала очень старая женщина — Аврора Карловна Демидова-Карамзина, бывшая светская красавица. Она пережила двух мужей, сестер и братьев, а также единственного сына?— Павла Павловича Демидова...
Приближался XX век, в начале которого наследники Павла Павловича Демидова должны были отметить двухсот-летие своей фирмы. И, несмотря на то что демидовские предприятия к тому времени были не в лучшей форме, к юбилею готовились тщательно. Чтобы осветить деятельность нескольких поколений заводчиков, необходимо было привести в порядок архив. Вероятно, в главной демидовской Петербургской конторе, в Нижнетагильском и Невьянском заводах, в Туле и других городах были созданы отделы, которые готовили документы к юбилею. Служащие этих отделов, несомненно, должны были разбираться в производственной и финансовой деятельности демидовских предприятий. В архивах двухсотлетней давности находилось множество дел, и нужно было к каждому составить грамотную аннотацию, а если был дубликат, то решить, оставить его или уничтожить. Кроме документов, касающихся производственной деятельности, в архивах находились мемуары и старые письма, написанные не только по-русски, но и на французском языке. И, вероятно, в демидовской конторе одним из служащих, что занимались архивами, был Федор Михайлович Богатырев, как специалист, знающий заводское и финансовое дело Демидовых и владеющий иностранными языками. И могло случиться так, что, разбирая архив Андрея Николаевича Карамзина, он обнаружил россыпь старых, пожелтевших от времени писем, написанных в основном по-французски и разными почерками. Некоторые листки были надорваны, чернила во многих местах выцвели, и почерки плохо разбирались. Эти письма очень заинтересовали Федора Михайловича. Но нужно было немало времени, знаний и умения, чтобы разрозненные послания привести в порядок — прочесть и систематизировать. И Богатырев приносит их домой в надежде на то, что его жена, Екатерина Николаевна — филолог, отлично владевшая французским языком, поможет разобрать и привести в порядок эти письма.
По вечерам, после того как засыпали дети, Федор с женой принимались разбирать письма. Екатерина Николаевна читала вслух по-французски и переводила непонятные места. Несколько вечеров читали они письма Карамзиных. Над стра¬ницами, полными подробностями о последних днях жизни поэта, Екатерина Николаевна плакала.
Возник вопрос: куда девать эти ценнейшие документы? Оставить в архивах Демидовых? Но они, не имея никакого отношения к производственной деятельности, затерялись бы. Отдать кому-то из Карамзиных? Но из этой семьи никого в живых не осталось. Литературного архива в то время в Петербурге еще не было. Значит, нужно отдать письма в какой-нибудь журнал, решили Богатыревы. Но прежде всего, чтобы не потерялась ни одна страница, их необходимо переплести. И Федор Михайлович покупает в книжной лавке, это могла быть и лавка Смирдина, альбом в красном сафьяновом переплете. А дома они с женой аккуратно, по линейке вырезают листки из альбома, оставляя лишь узкие полоски. К ним ловкие руки Екатерины Николаевны приклеивают разглаженные письма, написанные на тонкой бумаге.
Дальше случается то, что тяжело и неизлечимо заболевает Екатерина Николаевна, а через несколько лет умирает в Сан-Ремо Федор Михайлович. Письма же Карамзиных вместе с архивом Богатырева отправляются в Нижнетагильский Завод, где им суждено пролежать неизвестными еще почти полвека.

Выводы
Письма семьи Карамзиных попали в Главную Демидовскую контору в период 1854—1875 годов. Не исключено, что их поместила туда А. К. Демидова-Карамзина. Их систематизировал и переплёл Ф. М. Богатырёв в период 1881—1903 годов. Они попали в Нижнетагильский завод весной-летом 1906 года. Были переданы в Краеведческий музей г. Нижнего Тагила в 1939 году Ольгой Фёдоровной Поляковой через Елизавету Васильевну Боташеву.
Такова версия автора.

* * *
Находка века — письма Карамзиных — имеет огромное значение во всем литературном мире, ее невозможно переоценить, все послания замечательны. Но есть среди них жемчужина русского эпистолярного стиля — письмо Екатерины Андреевны Карамзиной от 30 января 1837 года. Вот оно...
«Милый Андрюша, пишу тебе с глазами, наполненными слез, а сердце и душа тоскою и горестию; закатилась звезда светлая, Россия потеряла Пушкина! Он дрался в середу на дуэли с Дантезом и он прострелил его насквозь; Пушкин бессмертный жил два дни, вчерась, в пятницу отлетел от нас; я имела горькую сладость проститься с ним в четверьг; он сам этого пожелал. Ты можешь вообразить мои чувства в эту минуту, особливо, когда узнаешь, что Арнд с первой минуты сказал, что никакой надежды нет! Он протянул мне руку, я ее пожала, и он также, и потом махнул, чтобы я вышла. Я, уходя осенила его издали крестом, он опять протянул мне руку, и сказал тихо: «перекрестите еще», тогда я опять, пожавши еще раз его руку, я уже его перекрестила, прикладывая пальцы на лоб и приложила руку к щеке: он ее тихонько поцеловал и опять махнул. Он был бледен как полотно, но очень хорош: спокойствие отражалось на его прекрасном лице. Других подробностей не хочу писать, отчего и почему это великое нещастие случилось: они мне противны; Сонюшка тебе их опишет. А мне жаль тебя; я знаю и чувствую сколько тебя эта весть огорчит; потеря для России, но еще особенно наша; он был жаркий почитатель твоего отца и наш неизменный друг двадцать лет...»

Князь П. А. Вяземский
АНДРЕЮ КАРАМЗИНУ 
Счастливый путь под ядра роковые!
Там бой кипит в горах и средь равнин,
Там развились хоругви боевые,
Там крест и честь, вожди родных дружин.
Когда зовет сынов своих Россия,
Откликнуться ей должен Карамзин.

Недаром был ты с самого рожденья
Огнем души родительской согрет,
Уразумел ее ты вдохновенья,
Ты оправдал отца святой завет:
Отчизне в дар все жертвоприношенья,
Царю любовь и верности обет!

И тень отца тебя благословила,
И мать с небес духовные глаза
На милого ей сына обратила,
И пала на тебя незримая слеза:
Но в той слезе есть благодати сила,
И мимо пролетит тебя гроза!
Не в первый раз сразишься с нечестивым,
Ты в бой несешь обстрелянную грудь;
Сроднился ты с свинцом честолюбивым.
На новый пир лети: счастливый путь!
Он близок, час полкам нетерпеливым
Балканских гор хребет перешагнуть!

А ты, ему зарею беззакатной
Блеснувшая на жизненном пути,
Не унывай — верь в Промысл благодатный
И скорбь свою надеждой просвети!
Свиданья днем и блеском славы ратной
Окупится день грустного прости!

Ты друга жди! Придет он, и для встречи
Ему цветы и песни приготовь.
Расскажет он про удалые сечи,
Как наша рать покрылась славой вновь,
И с жадностью его внимая речи,
Ты будешь вся и гордость, и любовь!

Весна 1854
Франкфурт-на-Майне

Командир дивизиона Александрийского гусарского полка Дунайской армии полковник А. Н. Карамзин погиб 16 мая 1854 в сражении под Калафатом.
Более полувека письма Карамзиных находились в Нижнем Тагиле, в глубокой российской провинции, за тысячи километров от Санкт-Петербурга. Всех, кто их бережно сохранил, уже нет в живых. Спасибо им и вечная память.
1994—2003 годы Нижний Тагил — Челябинск