Пресс-конференция. 26 мая 2011 года

Присутствовали: директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырев, президент Благотворительного фонда Александра Жукова Александр Жуков, председатель Совета Новой Пушкинской премии Андрей Битов, лауреаты Новой Пушкинской премии 2011 года Вера Мильчина и Ильдар Абузяров. Обладатель Специального Диплома Новой Пушкинской премии Владимир Рецептер.

 Евгений Богатырев.

    - Дорогие друзья, сегодня у нас 26 мая, и мы в седьмой раз в связи с вручением Новой Пушкинской премии собираемся в Московском музее Пушкина. Мы готовы получить от вас интересные вопросы и ваше соучастие, которые всякий год вы давали нам возможность испытать. В первую очередь, я показываю на Андрея Георгиевича Битова, потому что он наш, говоря языком творческой организации, художественный руководитель и наш идеолог. Хотя, как вы знаете, и об этом мы не устаем повторять, никакой идеологии при выборе лауреатов у нас не существует. Конечно, Александр Петрович Жуков, который тоже рядом с нами. К сожалению, отсутствует и просил кланяться вам директор музея-заповедника «Михайловское» Георгий Николаевич Василевич, у которого юбилейные торжества в Михайловском именно вот в эти дни. Ну, и я, ваш покорный слуга, Евгений Анатольевич Богатырев директор Государственного музея Пушкина. Начинаем пресс-конференцию, посвященную седьмой церемонии вручения Новой Пушкинской премии 2011 года.

Андрей Битов.

- Я рад, что мы точно не ошиблись с выбором лауреатов. Вот все, что я могу сказать пока. По-моему, мы соблюли честь и достоинство и Александра Сергеевича, и свое собственное.

Александр Жуков.

- Мне, честно говоря, не так уж много можно добавить. Наша цепочка лауреатов, которая уже выстраивается седьмой год, по-моему, весьма значительная. И всегда случается интересный выбор. У нас не только поэты, писатели, но и критики, литературоведы. И мне тоже очень приятно, что мы в этом году первую премию дали замечательному переводчику Мильчиной Вере Аркадьевне. А премия, условно, для молодого, потому что, я припоминаю, в Советском Союзе молодой был и после 50-ти еще где-то, да? но в данном случае достаточно молодой наш лауреат Ильдар Абузяров. И особое удовлетворение доставляет, что мы решили отметить Специальным Дипломом Владимира Рецептера, руководителя Пушкинского театрального центра, который сам по себе замечательный актер, я помню Гамлета его, и замечательный поэт. И вот у нас такое значительное и хорошее подсоединение в этом году.

Евгений Богатырев.

    - Я хочу несколько слов сказать в связи с приглашением и приездом к нам Владимира Эммануиловича Рецептера. Владимир Эммануилович Рецептер - народный артист России, художественный руководитель Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге, член Ученого Совета нашего музея Пушкина. И для нас особенно важно, что именно сегодня в стенах нашего музея отмечается этот талантливый и выдающийся актер, писатель, философ, общественный деятель и пушкинист. Владимир Эммануилович, сколько времени прошло со дня первого вашего выступления в нашем музее? Я думаю, лет тридцать пять, наверное. Конец 60-х годов. Этот факт уже вписан в летопись нашего музея. И если вы выйдете в пространство нашего музея, в разделе «История музея», где рассказывается о наших главных событиях и выдающихся деятелях культуры, которые бывали здесь за всю нашу историю, вы увидите и фотографию Владимира Эммануиловича именно того самого периода, конца 60-х годов. Без бороды.

Вопрос: Вера Аркадьевна, вы не первый год налаживаете российско-французский диалог. Скажите, пожалуйста, каким он вам представляется сейчас и что в нем изменилось по сравнению с тем, когда вы только начинали, делали первые шаги в этом достаточно сложном предприятии?

Вера Мильчина.

- Вы знаете, прежде всего нужно сказать, что сейчас появилось гораздо больше возможностей. Когда я общаюсь с французами, они время от времени интересуются, где я училась французскому. Меня, кстати, всегда очень волнует, как я говорю по-французски, потому что себя-то не слышишь. И вот французы спрашивают: «Вы учились во Франции?». Это лестно очень звучит. Но я не училась во Франции. Я честно говорю: «Да нет, я училась в спецшколе N 2 имени Ромена Роллана с углубленным изучением французского языка». – «Правда? А когда же вы впервые приехали во Францию?» Я говорю: «Да, в 89-м году я впервые приехала во Францию». А до этого, до того, как началась перестройка, мне казалось, что для меня поехать во Францию - это так же невероятно, как побывать на Луне. А у меня к этому времени вышло уже несколько больших переводных книг, я уже почти десять лет писала про французскую литературу. Но я твердо знала, что Франция - это не для меня. А сейчас - все иначе. Знаете, есть острота Жванецкого замечательная, что, мол, «мне в Париж по делу срочно». Когда Жванецкий это придумал, это была чистая правда. А вот сейчас у многих это замечательно идет. И создает совершенно другие возможности.
Среди прочего, - в смысле книг, которые нужны для комментария. Конечно, в наших московских библиотеках есть
некоторые очень ценные вещи как раз по русско-французской части, какие-то брошюры, которых, может быть, даже в Париже нет. Но многое здесь отсутствует. И раньше мне приходилось вести какой-то бесконечный реестр всего, что я должна посмотреть, если и когда попаду в Париж. Я, конечно, и сейчас веду такой реестр, но благодаря сайтам – таким, как Gallica и Google-books, я могу сразу, не откладывая на потом, многое увидеть в своем компьютере, и это страшно облегчает дело. Я могу читать газеты XIX века - «Journal des Debats » или «La Presse», - не выходя из дома. И до сих пор воспринимаю это, как чудо. Но это, что называется, накладывает обязательства. Тут уж не оправдаешься тем, что, мол, источники были недоступны.

Вопрос: Вы переводили книгу маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году». Какие чувства вы при этом испытывали? Можно их определить одним словом? Или они слишком сложные?

Вера Мильчина.

    - Вы знаете, это ведь была очень долгая работа. Кюстин много написал - два толстых тома. И я, кстати, его переводила не одна, нас было четверо переводчиков, и мне приятно назвать своих коллег и друзей: Ирина Карловна Стаф, Ольга Эммануиловна Гринберг (к великому моему горю, покойная) и Сергей Николаевич Зенкин. Но я была редактор всего перевода. Поэтому они отвечали каждый за свою часть, а я - за весь текст. И чувства у меня были смешанные… Однажды Пушкин, имя которого приятно лишний раз помянуть в этих стенах, сказал: «Я, конечно, ненавижу свое отечество, но мне досадно, когда иностранец его чернит». Пересказываю своими словами, но близко к тексту. Это чувство тоже было. Еще было чувство восхищения стилем Кюстина, потому что он ведь был настоящий писатель, он был наследник французской традиции XVII-XVIII веков. Не знаю, насколько мы это передали в нашем переводе, но надеюсь, что передали. Именно потому, что он был блестящий стилист, его нельзя публиковать в дайджестах, в пересказах. Он остался в истории литературы не в последнюю очередь благодаря своему стилю. Тут ведь важен не только сам писатель, но и его фон. Когда переводишь хороших писателей, забываешь, что не все современники писали так же прекрасно. Вот я переводила Дельфину де Жирарден - это светская хроника, впервые печатавшаяся в газете «Пресса» в 1836-1848 годах. Казалось бы, и в других газетах тоже печаталась светская хроника, и пока в нее не заглянешь, думаешь, что, может быть, она была не хуже. А поглядишь туда, и видишь, что, казалось бы, тот же Париж, та же эпоха, тот же материал, - но ощущения ума, ироничности, легкости нет и в помине. Так же и с Кюстином. Книг про Россию критических, злых и язвительных много было и до него, и после него. А как нужно назвать какого-нибудь писателя французского, который высказался про Россию, - сразу поминают Кюстина. Почему? Не потому, что он был самый злой, он, кстати, был далеко не самый злой, он в России и в русских находил и немало хорошего. Даже от Кожинова за это удостоился комплиментов. А потому, что он писал лучше всех. Поэтому, когда переводишь, с одной стороны, восхищаешься его стилем, а с другой стороны, раздражаешься, конечно. Он  ведь бесконечно повторялся, причем повторял одно и то же зачастую с разным знаком. У него сегодня оказывается очень хорошо, что в России всюду плоская равнина, а завтра, в следующем письме, наоборот, та же самая плоская равнина - это ужасно. Ну, я немножко утрирую, но по сути это именно так. И когда переводишь, думаешь: ну, сколько же можно повторять одно и то же?! Но потом, когда дойдешь до конца, понимаешь, что это именно так должно быть, что это заложено в программе. Он ведь прекрасно сознавал это свое свойство и признавался: «Да, я сам себе противоречу, такова особенность моего восприятия». И таким образом создается многогранность текста. А кроме того, поскольку я Кюстина не только переводила, но еще и совместно с Александром Львовичем Осповатом комментировала, у меня еще было такое специальное чувство комментатора, которое, по-видимому, сродни чувствам охотника. Хотя я охотой никогда не занималась и про это чувство знаю только по книгам… Когда есть, например, какое-то утверждение автора - в данном случае Кюстина - и понятно, что оно ложное, но непонятно, откуда он его взял. И вдруг в какой-то французской брошюре или газете того времени находишь примерно это сведение и понимаешь, что вот, значит, как все происходило: Кюстин читал газеты и потом преподносил то, что в них вычитал, как  объективный факт. Может быть, даже бессознательно. Мы ведь все знаем это по себе - услышим что-нибудь по радио или в интернете прочтем и убеждены, что так все и было. Так твердо убеждены, как будто мы это сами видели или слышали. И точно так же, значит, и с Кюстином было. И когда какую-нибудь такую штуку обнаружишь, вот тут как раз и испытываешь те чувства, какие, по-видимому, испытывает рыболов, который поймал большую рыбу, или охотник, который кого-нибудь там выследил и взял на мушку.
Так что чувства были, как вы справедливо и предсказали в вопросе, самые разные и смешанные.

Вопрос: Когда БДТ гастролировал в Алма-Ате, если не ошибаюсь, в 71-м году, я был тогда на 4-м курсе, и восхищался, об этом уже упоминал господин Жуков, я вашим Гамлетом. Не хотел бы вдаваться в комплименты, но тем не менее до сих пор этот спектакль вспоминаю. Поэтому у меня вопрос чисто прагматический. Скажите, записи сохранились его? Видео тогда, по-моему, еще не было.

Владимир Рецептер.

    - Пластинки были фирмы «Мелодия». Они существуют. И «Гамлет» существует в интернете. А недавно Государственный Пушкинский Театральный Центр и Театр-студия Пушкинская школа гастролировали в Москве. Мы выступали на площадке Мастерской Фоменко Петра Наумовича и в Школе драматического искусства. И был привезен «Гамлет» Театра-студии Пушкинская школа, то есть моих учеников, которых я десять лет тому назад набрал и учил пять лет в Театральной Академии с углубленным изучением творчества Пушкина. А потом родился и пять лет уже существует такой театр Пушкинская школа. И мои ученики сыграли «Гамлета» как раз в этом году здесь. Спасибо вам за память.

Вопрос: Последние лет десять большинство театральных критиков превозносят так называемый постдраматический театр, театр не нуждающийся в драматургах. Вы как пушкинист, как человек, служащий пушкинскому образу на сцене, скажите, пожалуйста, с вашей точки зрения, стремление от драматургии отказаться - это сиюминутно, просто веяние времени, которое со временем сойдет на нет или это некий кризис, когда драматург, сидящий за письменным столом и пытающийся жизнь перевести сначала на лист бумаги, чтобы потом увидеть на сцене, уже просто не в состоянии уследить за этой жизнью и перенос не будет адекватным ни на бумагу, ни на сцену?

Владимир Рецептер.

    - Вопрос сложный хотя бы потому, что я понятия не имею о том театре, который не нуждается в драматурге.

Реплика: Ваше счастье.

Владимир Рецептер.

    - Я его не видел никогда, каковы его исходные мотивы? - просто отличиться, просто выставиться или действительно это какая-то художественная, полухудожественная или антихудожественная идея, - я не знаю, именно потому, что я этого театра конкретно не знаю. Но мне на старости лет приходит в голову, что насколько мир существует сложно, насколько разрываются связи, настолько обрывается времен связующая нить, как говорит Гамлет, что дай Бог, чтобы этой жизни хватило на Пушкина, на Шекспира, на Достоевского и так далее. Если бескорыстно заняться хотя бы этими авторами, а еще я добавил бы Чехова, предположим, то тогда понимаешь, что твоей жизни может на это не хватить. Лично я про тот театр, повторюсь, не могу ничего сказать, потому что не знаю, а мне с Пушкиным и с Шекспиром по-прежнему интересно.

Вопрос: Расскажите поподробнее про стихотворение Державина и его открытие?

Андрей Битов.

- Это вопрос к нашему куратору Екатерине Варкан. На самом деле, она придумала эту историю. Ее бы и надо спросить. Она придумала археологию старой музыки.

Евгений Богатырев.

- У нас тоже это стало своеобразной традицией, причем, эта традиция возникла не сразу, а где-то, наверное, с третьей, с четвертой Пушкинской премии, когда мы представляли гостям Новой Пушкинской премии именно 26 мая неизвестные или малоизвестные произведения музыкальные ли, поэтические ли пушкинской эпохи. В данном случае, Гавриил Романович Державин, основоположник той самой классической русской поэзии, которая питала и Александра Сергеевича Пушкина, и поэтов всей пушкинской плеяды и всего XIX века. И мы вам представляем, и это будет своеобразная премьера ранее неизвестного стихотворения, это застольная песня «Кто похулит жизнь мою» Гавриила Романовича Державина, которая прозвучит именно сегодня в качестве такого музыкально-поэтического подарка в наш праздник.

Екатерина Варкан.

- Нам эти уникальные материалы предоставила сотрудник института искусствознания, искусствовед и музыковед Антонина Викторовна Лебедева-Емелина. К сожалению, ее сегодня нет, потому что она по семейным обстоятельствам уехала в другой город. Мы напечатали всю историю этой уникальной реконструкции в количестве 100 экземпляров, все они пронумерованы, кто успеет захватить, станет коллекционером.
Так вот, там написано, откуда это все взялось. Антонина Викторовна в розысках своих пошла не от литературного текста, литературные открытия обычно по рукописям у нас происходят, она пошла от музыки. И от музыки идя, обнаружила неизвестное стихотворение Державина, которое приписано было в нотах. Но мы все равно говорим, что это предположительно, что это реконструкция. Практически посмотрев ее работу, не то что можно допустить, а сто процентов из ста, что это абсолютно молодой и лихой сержант Державин, который браво написал достойную себя того самого застольную песню. И мы ее сегодня послушаем. Там еще, в нотах рекомендовано, что петь должен мужской хор. Мужской хор нам сегодня и исполнит эту песню.

Вопрос: Несколько вопросов к Вере Аркадьевне. Высказываются опасения в связи с заражением русского языка заимствованиями. Вы переводчик с французского на русский, кому как не вам видны корни многих наших современных слов. Нет ли у вас опасений по поводу засорения языка заимствованиями или, напротив, вам нравится такой процесс?
Второй вопрос. Шатобриан и христианство.
Удалось ли вам, переводя трактат «Гений христианства», полюбить христианство так же, как Шатобриан? И третий вопрос. Как вам кажется, есть ли взаимосвязь и взаимозависимость между бытовой культурой и национальным характером? И есть ли, по-вашему, общее между русской и французской культурой, между русскими и французами?

Вера Мильчина.

    - Начинаю с самого легкого. Нет, христианством я не прониклась ни в малейшей степени. Что касается Шатобриана, то и он проникся им, может быть, не до такой степени, как сам утверждал. Кстати, некоторые очень уж набожные святоши его даже и ругали за то, что он слишком много уделяет внимания красотам христианства и слишком мало - его духовному содержанию. И, между прочим, в той книге, которую мы делали вместе с Ольгой Эммануиловной Гринберг, представлены всего две части «Гения христианства» - как раз те, которые посвящены не собственно религии, а связи христианства с эстетикой. Мы ведь книгу делали для серии «История эстетики в памятниках и документах». Иначе уж точно никто бы не стал в 1982 году выпускать книгу с названием «Гений христианства». А так все-таки на титульном листе значилось нечто гораздо более спокойное: «Эстетика раннего французского романтизма». И никакого христианства. Да и после выхода нашей книги один член редколлегии, такой твердолобый представитель марксистко-ленинской эстетики, сказал про наших «романтиков» и про труды Петрарки в той же серии, что, мол, если бы он был в курсе, что такие книги готовятся, то только бы через его труп их пропустили. Но на наше счастье, он был в отъезде, когда рукопись обсуждали.
Теперь по поводу языка. Я доверяю таким лингвистам, как Максим Кронгауз или Ирина Левонтина. Они говорят, что язык очень мудрый организм. То, что нужно из заимствованных слов, он впитает и переварит, а то, что не нужно, рано или поздно, так сказать, пожует-пожует и выплюнет. И я это прекрасно знаю по той эпохе, с которой я имею дело и как переводчик, и как историк литературы. Русский язык впитывал в начале XIX века огромное число французских слов, и многие так называемые галлофобы были этим страшно недовольны. И что же в результате? Остались в нашем языке французские (теперь уже бывшие французские) слова. И мы зачастую их французскости даже не замечаем. Я, кстати, тут недавно вспомнила, что наша табуретка, ну вот та табуретка, которая на кухне стоит, она откуда взялась-то? Из французского tabouret, где это слово, среди прочего, имело очень благородное значение: французские герцогини имели почетное право сидеть в присутствии короля как раз на табуретах. Ну вот, а теперь мы все имеем право на ней сидеть в ее русском обличье. И никто почему-то не ужасается, что мы французской табуреткой засорили наш русский язык. А сейчас язык точно так же заимствует английские слова: какие-то слова отмирают, а какие-то остаются в языке. И хорошо - это же тоже открытие границ. Я за то, чтобы границы были открыты, я не хочу их закрывать. Но, с другой стороны, есть особые случаи. Воспользуюсь возможностью сказать несколько слов о последней книжке, которую я перевела. Она вышла не просто недавно, а буквально вчера. Ее вчера вечером привезли из типографии, и она сейчас на церемонии будет продаваться. Называется она «Альманах Гурманов». Автор – Александр Гримо де Ла Реньер. Это не кулинарная книга, это такое, скорее, путешествие во времени, которое позволяет нам узнать от очевидца, как люди ели и пили в начале XIX века. На эту книгу все историки французской кухни ссылаются, как на самый ценный источник. Там не так много рецептов, это в большей степени рассказ о гастрономическом этикете, но, разумеется, там очень много кулинарной лексики. И вот, например, есть слово court-bouillon. Как с ним быть? Есть переводчики, которые спокойно пишут в русском «кур-бульон», хотя «кура», как говорят в городе Санкт-Петербурге, не имеет к этому ни малейшего отношения, этим словом обозначали пряный отвар для рыбы. Если бы я переводила сборник рецептов, я бы, возможно, тоже писала «кур-бульон», чтобы читателям легче было понять, что именно соответствует этому слову во французском тексте. Но если я перевожу книгу, про которую я, как автор предисловия, сама утверждаю, что это замечательная проза (а это не мое мнение, а мнение очень многих современников и потомков автора), то я не могу писать «кур-бульон», «антреме», «антре» и все прочее, что прекрасным образом пишут сейчас в переводных книгах по кулинарии. Потому что у тех переводчиков одни цели, а у меня в данном случае была цель другая - создать по-русски текст для чтения. И постараться, ведь читатели не должны спотыкаться о такие заимствованные слова, которые в нашем языке еще не прижились окончательно. Сколько ни рассуждай про перевод, все равно вся  премудрость в конечном счете сводится к тому, что, с одной стороны, надо быть близким к подлиннику, но, с другой стороны, надо быть близким к духу русского языка. Но это легко сказать, но трудно сделать. И, как у хорошей хозяйки, тут многое определяется на глаз, на вкус и в зависимости от цели перевода.
А третий был вас вопрос какой? А, вспомнила, про культуру и национальные ее варианты. Понимаете, с одной стороны, всегда были и до сих пор существуют так называемые национальные стереотипы. Что, мол, русские - вот такие, а французы - вот такие. Но ведь мы же понимаем, что это, мягко говоря, преувеличение. Что если в стране живут 140 миллионов, у них не может у всех быть один и тот же характер. И с французами точно так же. Они тоже разные. Что, повторяю, не исключает некоторых стереотипных представлений. Их можно и нужно изучать. Но вот нужно ли в них верить? А про близость русских и французов скажу вот что: когда переводишь книжку французского автора позапрошлого века, то, если это автор ироничный, умный, веселый, мудрый, то вдруг понимаешь, что многое из того, что он пишет про Париж, например, 1836 года, относится и к нам тоже. Но с чем это связано - с общностью наших народов или с тем, что в данном случае проявляются некоторые общечеловеческие черты? Мне кажется, что дело в общечеловеческих чертах. Впрочем, точно сказать не берусь, потому что я все-таки лучше знаю французскую культуру, а про английскую пусть другие расскажут. И вообще, я слишком много говорю, надо дать возможность моим коллегам высказаться…

Вопрос: Вопрос Ильдару Абузярову. Вы говорили в своих интервью, что первую книгу прочли в 17 лет. Если это так, то что мешало чтению?

Ильдар Абузяров.

    - До 17 лет мешала читать (и писать) книги гиперактивность какая-то, которая присутствует во многих подростках. Я не вижу в этом ничего удивительного, потому что многие молодые люди нынешние, они тоже не читают книг, потому что их увлекает нечто другое в жизни. Первый раз я книжку прочитал только потому, что мой отец, он золотоискатель и с Дальнего Востока приехал, и попросил меня сходить в библиотеку и взять там книгу. Я принес ему эту книгу, она лежала на тумбочке, это был Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник». Знаете эту книгу, да? В этой книге каждая глава, это новая история, которая обрывается на самом интересном месте, поэтому очень увлекательно читать. Я начал читать и понял, поскольку я занимался футболом тогда, я понял, что если в пространстве литературы можно творить такие финты, раздавать такие передачи, пассы, и это настолько увлекательно, это не хуже, чем футбол. И с тех пор меня увлекло чтение.

Вопрос: К Андрею Георгиевичу Битову. Вертикаль власти и вертикаль духа. Это ваши понятия. Мы с вами беседовали.

Андрей Битов.

- Это фигура речи, понимаете. Я не помню, вы беседовали со мной от газеты или как человек?

Реплика: Мы за столом беседовали.

Андрей Битов.

- А, за столом… Ну, так фигура речи. А что касается вертикали духа, она всегда наличествует, ее никуда не денешь. Ее не надо насаждать. Это вам не шашлык. Поэтому каждому надо расти по этому направлению. И ничего тут нельзя поделать какими-то мерами. Ну, пусть те, кто насажен уже на вертикаль власти, немножко сами растут по вертикали духа. Вот единственное, что можно было бы пожелать современному обществу.

Вопрос: Для чего вам все это, в смысле премия, и для чего вы этим занимаетесь?

Андрей Битов.

- Дело в том, что энергия - деньги. Это же энергия, а не богатство. Вот энергию дает Александр Петрович. Ему и вопрос, зачем ему это нужно, и что это дает. А что это дает тем, кто получает, это, по-моему, каждый себе может легко представить.

Александр Жуков.

- Когда мы, как сейчас помню, только пытались обсуждать эту нашу премиальную перспективу, были кругом какие-то безденежные премии… Вот, Битов мне говорит, была немецкая Пушкинская премия фонда Тепфера… Прекратилась с кончиной зачинателя, ему сто лет исполнилось и он умер. Потомки стали безразличны.

Андрей Битов.

- Не совсем так. Внуки безразличны стали. Сын, не надо его забывать, он побывал в советском плену, потом посидел в зоне, и поэтому он любил Россию. Это очень странный феномен, но было так. Так что, пока еще был жив его сын, он еще продолжал эту программу. Но когда уже не стало и сына, то вся связь с Россией фонда прервалась.

Александр Жуков.

    - Так вот. Это была премия под названием Пушкинская премия. Для меня немножко странновато было, что вот как-то наше государство, ведь Пушкин очень много значит для России, не поддерживало этого имени. И вот мы как-то так с Андреем Георгиевичем решили - а, может быть, давайте сделаем. И вроде пошло-поехало.
Ну, а если говорить относительно того, какое значение мы придаем этой премии и какие результативные моменты? Я думаю, что не такие уж и плохие. Потому что мы стараемся, во-первых, отмечать людей, которые уже много сделали в нашем, будем говорить, культурном пространстве. С одной стороны. И это правильно. А с другой стороны, и это очень важный момент, мы пытаемся вытащить кого-то из более-менее молодых людей, которые, на наш взгляд, достаточно перспективны и им нужен какой-то толчок только, чтобы они как-то начали себя хорошо чувствовать на этой поверхности. Тут примеров очень много от пермского кузнеца Алексея Лукьянова. Из Петрозаводска тоже замечательный совершенно прозаик Дмитрий Новиков, я его с удовольствием читал. Они как-то, в самом деле, уже идут. Мы это видим. Вот такое значение.

Андрей Битов.

    - Я могу сказать такую фразу, тоже фигура речи - мы стараемся дать людям, которые заслуженно не получили других наград. Понимаете, именно заслуженно. А заслуженно потому, что они, на наш вкус, более сурового и достойного качества. И поэтому на общей поверхности этого не происходит. А премии все-таки все постепенно сходят к попсовости такой, поскольку им нужно самих себя как бы поднимать с помощью своих лауреатов. Мы же стараемся все-таки так сделать, чтобы подниматься вместе с лауреатами.

Евгений Богатырев.

    - Ну и я бы хотел несколько слов сказать. Давайте мы вспомним ту самую шумную, торжественно-праздничную подготовку и непосредственно отмечание 200-летнего юбилея Пушкина, когда именно в тот период, три-четыре года, было все. Были и официальные Пушкинские премии государственные, были самые разнообразные конъюнктурно выгодные для организаторов события, связанные с поддержкой писателей. Закончился пушкинский юбилей, появились другие интересы. И тема, связанная с пушкинской традицией, она ушла, ушла немножечко в тень. И наша задача была, и вот, собственно, седьмой год, поняв тогда, что тема Пушкина немножко уходит, мы продолжаем уже вне юбилея поддерживать тех самых писателей, потому что, конечно, литература и традиция литературная рассматривается нами как традиция пушкинская.

Вопрос: Что все же вас стимулирует? Хотя бы Александра Петровича Жукова?

Александр Жуков.

- Я уже в какой-то степени сказал, что стимулирует. Нам доставляет большое удовлетворение оказывать поддержку достойным. Финансовое обеспечение не такое уж большое. И может быть, скорее, поддерживаем более морально.

Евгений Богатырев.

- Не надо забывать, что часть премии, это еще и поездка, двухнедельная творческая поездка в Михайловское. И Георгий Николаевич Василевич гостеприимно принимает наших лауреатов именно там. Это тоже, я думаю, совсем неплохая и очень важная составляющая.