Восьмая церемония вручения Новой Пушкинской премии

 Восьмая церемония вручения Новой Пушкинской премии прошла в Москве в музее А.С. Пушкина 26 мая 2012 года. 

 
Директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырев.
 
- Добрый вечер, дорогие друзья! Итак, стартует восьмая Новая Пушкинская премия. И первым действием, и к этому мы тоже уже начинаем привыкать, станет вручение Специального диплома. В прошлом году, как вы помните, Специальный диплом получил наш дорогой друг народный артист России Владимир Рецептор, художественный руководитель Пушкинского театрального центра в городе Санкт-Петербурге - за его служение Пушкину. А сегодня эту эстафету принимает один из самых легендарных музейщиков Геннадий Опарин. Для меня особенно это важно, потому что приятно всегда, когда мы чествуем музейщика, что редко происходит. Геннадий Опарин руководитель филиала Пирогово Государственного музея-заповедника «Ясная Поляна». Он совершил музейный подвиг. И это сформулировано нами и записано в дипломе именно так. А в мемориальном толстовском месте Пирогове стоит памятник, необычный памятник, памятник Репейнику. Это памятник одному из важнейших произведений Льва Николаевича Толстого «Хаджи-Мурат». 
Слово для приветствия нашего лауреата предоставляется писателю Андрею Георгиевичу Битову. 
 
Председатель Совета Новой Пушкинской премии Андрей Битов.
 
- Кода меня спрашивают, за что раздаются премии, я всегда отвечаю: «По блату». И в этом дипломе моя корысть была, потому что мы в этом памятнике с Опариным - соавторы. Но никогда в жизни мне с моими годами и с моими инициативами, как бы я их письменно не излагал, не совершить было того, что может сделать простой русский прапорщик. Как простой русский прапорщик написал, между прочим, «Войну и мир». И вот простой русский прапорщик в прошлом, завязший сначала на Куликовом поле, а потом почему-то в Ясной Поляне, вот он совпал с моей идеей памятника последнему произведению Толстого и с тем сломанным репейником замечательно на первой странице «Хаджи-Мурата» описанный Львом Николаевичем. И вот этот сломанный репейник, который он никак не мог доломать несмотря на его сломанность и напомнил ту историю, которую он написал. Долго берег, жадничал старик, не нравилось ему, что его объявляют только проповедником, сберег это художественное произведение до конца свой жизни. И оно вышло только после его смерти. 
И это совпало с тем, что и Хаджи-Мурат, как герой аварского народа, не был похоронен. И это тоже беда перед другой религией, перед мусульманской. Все это как-то пошло, пошло, пошло. И вот этот отставной прапорщик, а ныне музейный работник, взял и поехал дружить с аварским народом. Аварский народ ничтоже сумняшеся поверил ему и подарил сакральный камень. Вы понимаете, никто не поднимет 39 тонн. Я тут вижу некоторых суперменов, но я знаю, что 39 тонн поднять невозможно. Их не поднимали ни грузовики, ни платформы, а вот этот человек, которого вы увидите сейчас, который дал себе, по-моему, тоже какой-то обет - не бриться что ли и, может быть, он тоже, как Толстой, объявил себя: считайте меня честным магометанином,  - к концу жизни, но, во всяком случае, он притащил эту глыбу в Россию. И она стоит. Толстой был артиллерист, и из пушек этого не расстреляешь. Там в глубине, в земле только - метр сорок камня. Это что-то невероятное. И вот этот камень, который видел и Ермолова, и Шамиля, и Хаджи-Мурата и сам с родины Хаджи-Мурата стоит сейчас в Пирогове. И это лучше всего… Я не представляю себе, как ему удалось это. И это, по-моему, отдельная сага или повесть и эту сагу я бы предложил рассказать самому Опарину, честно говоря, потому что каждый раз я заслушиваюсь, когда он рассказывает, как это было возможно. 
 
Хранитель усадьбы Пирогово музея-заповедника «Ясная Поляна» Геннадий Опарин.
 
- Здравствуйте. Я постараюсь очень кратко рассказать эту длинную историю. Да, действительно, есть такое поле в Пирогове, на краю которого родилась последняя повесть Льва Николаевича Толстого «Хаджи-Мурат». Это вторая родина Хаджи-Мурата. Родился он, если исходить от Толстого, в ауле Цельмес, если верить дагестанским историкам, то в ауле Хунзах. Но я точно знаю, что вторая родина Хаджи-Мурата - это село Пирогово, потому что именно там у Толстого родился творческий замысел этой повести. И этот творческий замысел дал возможность Хаджи-Мурату прожить так долго, прожить в умах, сердцах многих и многих людей. В прошлом году повесть «Хаджи-Мурат» была переведена на хинди и теперь еще много-много тысяч людей имеют возможность узнать о его красивой и трагической судьбе. 
Камень мы привезли и поставили на краю этого черноземного поля в Пирогове. Но это памятный камень не только герою последней повести. Это памятный камень всем погибшим во всех кавказских войнах. У его подножия лежит мраморная плита, на которой написано на русском и на арабском языках: «Да примирит и успокоит Всевышний души всех погибших в кавказских войнах». И мне очень приятно, что диплом называется «За музейный подвиг». Я бы назвал это «За подвИг». Нужно, оказывается, было просто подвИгнуть много хороших людей принять участие в одном хорошем деле. Вот, в общем-то, в этом и вся моя заслуга. 
Когда открывали мемориал, директор музея-заповедника «Ясная Поляна» Владимир Ильич Толстой сказал: «Сейчас мы открываем камень, и мы сделали то, еще сами не знаем что. Мы сами себе не представляем, что мы сделали». На самом деле я не представляю, что сделал. А что из этого получится, мы узнаем, ну, может быть, позже, а, может, вообще никогда не узнаем. 
Спасибо огромное. 
 
Президент Фонда Александра Жукова Александр Жуков.
 
- Я хочу добавить, что здесь в книжном киоске продается замечательное издание «Хаджи-Мурата» с потрясающими иллюстрациями Евгения Лансере. И с фотографией этого камня. Так что, покупайте. Это не в виде рекламы. 
 
Евгений Богатырев.
 
- Премия в номинации «За новаторские развития отечественных культурных традиций» вручается писателю прекрасной женщине Аде Самарке, которая приехала к нам из Киева. 
Я бы хотел просить писателя Андрея Дмитриева сказать несколько слов о лауреате. 
 
Писатель Андрей Дмитриев.
 
- Здравствуйте. Я очень рад представить вам и вместе с вами поздравить Аду Самарку с вручением ей этой замечательной премии. Ада вообще-то Ольга, но я буду называть ее, как она себя называет в литературе. Это очень талантливый энергичный прозаик, впитавший в себя, в свою прозу лучшие традиции украинской и русской литературы, то есть внимание к деталям, музыкальность, энергию. Самое дорогое мне в ее прозе - это то, что она пишет о людях. Это не конструкты для отбалтывания, как теперь модно, а это рассказы о людях. 
В наиболее полюбившемся мне рассказе Ады Самарки «Мальчик-с-пальчик», опубликованном в «Октябре», история мальчика-с-пальчик перенесена в современный Киев. Это история удивительно жизнелюбивых простых людей, которые спокойно общаются без всяких умствований, что-то работают, зачинают детей, их у них десять. И вот когда героиня забеременела 11-м, начался экономический кризис. И гривна падает, заработков нет. Единственный источник заработка - автобусик - отбирают, вот-вот отберут квартиру. И вот женщина рожает 11-го, и этот 11-й, и это тоже украинская традиция подпустить жестокости, этот 11-й, понимаете, это такой недоносок Баратынского, который физически выжил. Это даже не ребенок, это какой-то кусок живой материи. И непонятно, что с ним делать, поскольку он живой: он дышит, он растет и так далее. Но в результате именно это существо, этот как бы человек все налаживает в семье. Там немало юмора социального, когда появляются журналисты, появляются социальные какие-то благотворители, появляются врачи из Израиля, появляются деньги и все налаживается. И вдруг и благополучие возвращается, и покой в семью, и все благодаря человечку, даже недочеловечку. Это очень мудрый рассказ. И в таком ключе Ада – Ольга – Ада и пишет. 
Я должен сказать еще одну вещь, может быть, не очень важную для нее, но важную для нас. Я просто выдам некую часть нашего краткого приватного разговора. Я спросил, как старый дядька: откуда, куда, зачем? И интереснейшую вещь узнал, что наша героиня вовсе не собиралась быть писателем, она дизайнер да и как-то не читала ничего, кроме фантастики. Но как-то у бабушки на чердаке, читая фантастику, она набрела на книжку не известного ей тогда писателя Владимира Маканина. Прочитала эту книжку и поняла, что литература может быть совсем иной. И заинтересовалась, стала ее искать. В Украине ее не найдешь, русскую литературу. И она набрела на сайт «Журнальный зал». И когда она набрела на сайт «Журнальный зал», она так увлеклась, что решила, что этим стоит заниматься. И вот результат. Мы все здесь. Поэтому я поздравляю и Аду, и Ольгу, и сайт «Журнальный зал», и журнал «Октябрь», и другие журналы. И я поздравляю всех нас - мне кажется, это оптимистическая история, да? - с тем, что все, что мы делаем, кто бы из нас не делал, мы делам не зря. И как прекрасно, когда этому есть подтверждение. 
И одно слово все-таки о Салимоне. Как мне не сказать о Салимоне? меня уже сюда не пустят, на сцену. Я поздравляю Владимира Салимона с замечательной наградой. Удивительное свойство его поэзии заключается в том, что его лирическим героем по прочтении мгновенно ощущает себя всякий читатель. Всякий читатель чувствует себя его альтер-эго, он как бы мгновенно присваивает этот поэтический мир. И отношение поэтому к этому миру одно, - это любовь и благодарность. Спасибо. 
 
Лауреат Новой Пушкинской премии 2012 года в номинации «За новаторское развитие отечественных культурных традиций» Ада Самарка. 
 
- Добрый вечер. Мое торжественное слово здесь все-таки будет достаточно коротким, потому что сама эта номинация, как сказал кто-то из критиков, является еще авансом для автора. И сейчас я в полной мере ощутила и тяжесть этого аванса, и всю ответственность, которая теперь уже лежит на мне как на писателе, на прозаике. 
Поэтому я бы хотела сказать, во-первых, большое спасибо организаторам, огромное спасибо журналам «Новая юность» и «Октябрь», которые заметили меня и благодаря которым, собственно, вот это все стало возможным. И я не чувствую сейчас себя вправе как-либо рассуждать, какие-то говорить серьезные вещи по поводу культуры и литературы, потому что люди, здесь собравшиеся, все знают в десятки раз лучше, чем я. 
Поэтому единственное, что я хочу сказать как автор, получивший эту премию «За новаторское развитие отечественных культурных традиций», как я это вижу. Дело в том, что новаторские методы по сути для меня заключаются именно в сохранении того хорошего, прекрасного, которое, к сожалению, в современной культуре сейчас как будто отходит на второй план. И интересы молодежи не совсем такие, как, наверное, хотелось бы видеть многим из присутствующих здесь. И в своей книге «Популярные сказки для современного взрослого чтения» я попыталась старые литературные традиции, которые у нас остались еще – Серебряный век, философия и так дальше, - интегрировать именно в мир живых людей, в мир тех людей, которые ездят на маршрутках, смотрят телевизор. И при этом я попыталась использовать весь тот опыт, который получила, читая хорошие книги, читая литературную критику, читая толстые журналы. 
К сожалению, у нас на Украине толстых журналов не так уж много. 
И я стою сейчас здесь и огромное-огромное спасибо также и организаторам за определенную непредвзятость и, я бы даже сказала, аполитичность в принятии решения этого. 
Огромное вам спасибо. 
 
Евгений Богатырев.
 
- Третья часть нашей сегодняшней церемонии - это премия в номинации «За совокупный творческий вклад в отечественную культуру». В этом году ее получает поэт и издатель из Москвы Владимир Салимон. 
Для поздравления лауреата мы просим пройти на эту сцену режиссера Вадима Абдрашитова. 
 
Режиссер Вадим Абдрашитов.
 
- Я чрезвычайно рад, Володя. От всей души тебя поздравляю. Но говорить о тебе, говорить о литературе чрезвычайно сложно тем более в такой аудитории. Да и сам поэт сказал об этом очень точно и коротко. Он сказал, что «литература, это не предмет, а то, чему названья нет». Поэтому я просто хотел бы почитать несколько строк, несколько небольших стихотворений, тех самых, которые всегда ждешь как читатель. 
Что привлекает, что тянет к этому поэту? Почему, видя новые стихи в журнале ты спешишь к ним? Очень трудно это сформулировать. Но когда ты читаешь эти строки, ты чувствуешь, что ты не одинок, что есть человек, который о тебе заботится, который очень тревожится тому, что ты живешь в мире несовершенном. Все готово как бы к счастью, все должны быть счастливы, но почему-то не получается. Все вокруг как бы здорово - и люди, и кошки, и собаки, животные, цветочки, листочки, а что-то не получается. Автор не то, что скорбит, но предупреждает меня об опасности этой жизни. Он как бы берет на себя, если не скорбь, то заботу обо мне.
У Салимона есть такое замечательное стихотворение, где он описывает первые минуты жизни новорожденного человека. То есть вот человек только родился, а поэт уже в тревоге: он-то знает, в какой мир этот человек входит. - «То, что он увидел, было бурое в прожилках небо, как кусок простого мыла, как ломоть ржаного хлеба. Но об этом догадаться разве мог новорожденный, вскоре начало смеркаться, черен стал проем оконный. Только виден оставался переплет оконной рамы, и младенец улыбался, глядя вглубь бездонной ямы». 
Человек пришел в этот мир, и он уже окружен заботой и тревогой о себе поэта Салимона. 
Или вот еще. Я вот таких строк не встречал. 
Как описывает поэт электричку, а в электричке едут поздней порой женщины. - «Гнусавый голос машиниста пугает запоздалых дачниц, он с изощренностью садиста их превращает в неудачниц». Потрясающе. Это уже описание кадра, описание настроения. 
И вот, с той же самой электрички. - «С остановившимся взглядом там пассажиры сидят, детушки малые рядом в темные окна глядят. Узкий вагон электрички слабым огнем освещен, едущий в нем без привычки, думаю, что обречен. Участь его очевидной кажется со стороны, кажется мне незавидной будущность нашей страны». 
И я опять понимаю, что кто-то заботится обо мне и вот аж каким образом, в предпоследних строках. - «Сомнений непосилен груз, ужасно бремя. Народ, страна, Россия, плюс эпоха, время не стойкое, как аромат дешевого одеколона, все нарасхват, для стадиона». 
Поэт так существует, так думает о нас с вами, так переживает. И доходит вот до чего, до огорчающих меня строк, меня лично как друга, как читателя, как почитателя. - «Ясень клонится, стараясь поскорей стряхнуть листву, я все более склоняюсь к мысли, что не так живу. И от этого порою в самом деле худо мне, начал было сам с собою разговаривать во сне. Точно друг неугомонный, свой сующий всюду нос, учинил бесцеремонный самому себе допрос». 
Это огорчительно. Владимир, вы прекрасно живете. Во всяком случае, нам вы очень нужны. И когда он пишет. - «Цивилизация задела по касательной и хмурый лес в морозной дымке, и псину в позе выжидательной неподалеку от тропинки. Она учуяла таящихся волчат в непроходимой чаще, лисят, в кустарнике резвящихся, поскольку ничего нет слаще, чем безмятежное младенчество, чем детство, отрочество, юность, чем тунеядство, иждивенчество, безнравственность и бескультурность». 
Поэт хочет, чтобы нам было все хорошо. 
И вот, открывается, наконец, он и говорит прямым текстом. - «Вдруг нежданная ясность во всем, и в жизни, и в стихах. И в том, что ваша безопасность в моих руках. Сомненья нет, за все в ответе, а как иначе может быть, когда никто нигде на свете не может более любить. Помимо Родины, которой я предан телом и душой, заглохший сад за стройконторой, покрытый яблонной паршой». 
Володя, благодарю тебя как читатель, как друг. Мы все тебя благодарим. Ты нам нужен, ты правильно живешь. Спасибо. 
 
Лауреат Новой Пушкинской премии 2012 года в номинации «За совокупный творческий вклад в отечественную культуру» Владимир Салимон. 
 
- Знаете, мне показалось, что надо
категорически написать текст выступления на бумажке, потому что он кому-то понадобится, вероятно, в истории. В чем я сильно сомневаюсь, но тем не менее. Он маленький. Одна всего страничка. 
 
Я родился в Москве 13 апреля 1952 года. Наша семья занимала одну из комнат небольшой квартирки возле Красных ворот, куда мы вселились, как я теперь понимаю, после ряда не простых обменов. Комната наша выходила окнами во двор, где с утра до вечера кипела, не прекращаясь ни на минуту, та самая жизнь, о которой теперь остались лишь светлые воспоминания. Так как детей во дворе было великое множество, детство было многосторонним и разнообразным. Если в одном углу двора играли в футбол, то в другом легко умещались любители азартных игр, или девчачьих развлечений, вроде штандера и прыжков через скакалку. Сейчас, спустя много лет, я представляю себе наш двор непременно весной, залитым солнцем, оглашаемый криками несчастных родителей, тщетно пытающихся зазвать непокорных отпрысков на обед. Обо всем этом, или частично об этом можно найти строчки в моих стихах. 
Стихи я начал писать лет тринадцати-четырнадцати, услышав от отца и матери о поэтах начала века. О Бальмонте я услыхал раньше всех и страшно заинтересовался им, так как мама сказала, что мой дед был вылитым Константином Дмитриевичем. Деда я никогда не видел, лишь на редких фотографиях и представить его в образе поэта было лестно. У нас дома, к счастью, имелась весьма обширная библиотека, поэтому вслед за Бальмонтом, что называется, потянулась ниточка.
До того, целыми днями гоняя мяч, я вызывал у отца сожаление близкое к разочарованию. – Для кого я покупал все эти книги?! – громко восклицал он. Теперь по вечерам, он самозабвенно множил на пишущей машинке  мои вирши. 
Моих родителей давно нет на свете и это горько и больно.
В те годы я не то чтобы полюбил книгу, скорей понял ей истинную цену. Вероятно, поэтому меня ни сколько не страшат расхожие ныне рассуждения о конце бумажной литературы. В электронике я разбираюсь слабо, между тем, знаю точно – книга останется неприкосновенна, так как по сути страшно далека от народа, она элитарна в лучшем смысле, тогда как интернет - детище общедоступное, как публичная девка. Как квадрат Малевича, по сравнению с портретами Рембрандта.  
В отличие от многих сверстников я не утратил желания читать и писать стихи и, как вы знаете, сочиняю их до сих пор. Я пишу много, но пусть это никого не тревожит, больше, чем мне отмерено Богом, я все равно я не напишу. Пока живет мой лирический герой, живу и я, пристроившись в его тени. 
И одно маленькое стихотворение. 
Кто знает, что в душе моей творится, 
Когда я разговариваю с Богом. 
А в двери дома почтальон стучится, 
Как носорог упрямый бьется рогом. 
Ему необходимо достучаться, 
Нет дела для него важней на свете, 
А я боюсь от страха разрыдаться, 
Как этого в грозу боятся дети. 
Когда сверкают молнии во мраке, 
И дождь грохочет по железной крыше, 
И талая вода журчит в овраге. 
Чем громче музыка, 
Тем тише голос свыше. 
Спасибо всем вам, мои друзья. Спасибо Совету премии и ее учредителям. Я тронут вниманием к себе. 
 
Андрей Битов.
 
- Вы знаете, может быть, это прозвучит обидно, но на первом месте я люблю Салимона за то, что он не раздувает щеки. Вот это так стало пошло, что если человек снимется с экрана или с обложки, то его уже нет. Видно сразу, как осыпается время. Вот сегодня я проснулся утром от звонка с телевидения и вдруг увидел этот мир как бы из будущего. И я еще не понял, что это я о себе думал. Я просто увидел, как все устарело. Как все устарело, как все никуда не годится! 
И что же в этом времени сможет выстоять? А выстаивает в этом времени… Ну, вот мы сидим тут под сенью Пушкина. Вот почему-то под сенью Пушкина, допустим, выстаивает Дельвиг. А что такое Дельвиг? Если бы он не учился с Пушкиным, вроде бы как бы его и не было. Ан, нет. И стихи его можно прочесть и ценить. И журнал он издавал, и «Северные цветы», и «Литературную газету», и еще что-то пробовал такое же замечательное, «Подснежник», кажется. 
Понимаете, вот когда я смотрю на биографию Салимона, он издавал и «Золотой век», и «Ближних людей», и еще что-то пробовал. А кроме этого всегда шла его поэтическая нота. И никому действительно не мешала. Или, как правильно здесь сказали, помогала людям. Помогала. И по-моему, она не осыпается вот вместе с этой жуткой патиной времени, которую на нас на всех набрызгали. Спасибо тебе, Володя. 
 
Евгений Богатырев.
 
- Вручение премии нашим лауреатам состоялось, но мы еще не заканчиваем наше торжественное собрание. И я хотел бы просить господина Роста присоединиться тоже к нам и подняться на эту сцену, поскольку у нас впереди еще важное событие. 
Итак, хоть еще солнышко греет стены нашего музея, но оно все равно через какие-то минуты закатится и начнется новый день. И новый день ознаменует очень важное событие в жизни нашего любимого дорого друга, нашего коллеги, члена Ученого Совета нашего музея, величайшего писателя России – Андрея Георгиевича Битова. 
Андрей Георгиевич, вам совсем уже немножечко времени остается перед тем, как мы вас будем поздравлять. Но самой главной составляющей нашего поздравления является выставка, которую мы с большой радостью и удовлетворением представляем вам. Мы - это Государственный музей Пушкина и фотограф Юрий Рост. Так что, первый подарок, который получает Андрей Георгиевич на свой юбилей, это выставка. 
 
Юрий Рост.
 
- Я думаю, что уже по стране день рождения Андрея Георгиевича идет, он уже где-то на Урале.
Мне хотелось напечатать 75 фотографий по числу прожитых юбиляром лет. Но так получилось, что эти фотографии сделаны за 25 лет, день в день. Вот фотография, которая на афише, сделана в день 50-летия Андрея Георгиевича. Мы когда обсуждали, решили, что эта выставка будет, как в жизни, – и веселая, и грустная, и печальная, и радостная, но искренняя точно. Я очень люблю Андрея Георгиевича, и я публично признался в этом в «Новой газете». И думаю, что эта выставка - это акт выражения любви музея и вот меня. Андрюш, я тебя поздравляю.
 
Андрей Битов.
 
- Если вы хотите подарить, то подарите эту выставку присутствующим. Там много подтверждениий моего экуменизма, хотя я и крещен в православной вере, но я буддист и мусульманин в равной мере. И для меня Бог один и Бог един. И если говорить правду, то был закон о запрещении абортов в 1936-м году 27 июля. И от этого народился весь наш удивительный 1937-й год. Так что, по-восточному считаясь, я уже давно перешагнул 75-летний рубеж. 
 
Евгений Богатырев.
 
- Ура! С праздником!