Пресс-конференция. 26 мая 2013 года.


Пресс-конференция. 26 мая 2013 года.

Присутствовали: директор музея-заповедника «Михайловское» Георгий Василевич, президент Благотворительного фонда Александра Жукова Александр Жуков, председатель Совета Новой Пушкинской премии Андрей Битов, лауреат Новой Пушкинской премии 2013 года в номинации «За совокупный творческий вклад в отечественную культуру» Олег Хлебников, обладатель Специального диплома Новой Пушкинской премии «За музейное подвижничество» Александр Сёмочкин.

Андрей Битов.

- Здравствуйте. Поздравляю вас с днем рождения Александра Сергеевича. И, между прочим, сегодня еще одна счастливая дата. Человек, к счастью, живой. Сегодня юбилей у человека, родившегося в это число, у замечательной писательницы Людмилы Петрушевской. Так что ей повезло. Но она уже не может быть удостоена нашей премии - премии, которые она получила, превысили всякие числа. Но не упомянуть эту славную дату я не могу.
Чем отличается нынешняя церемония от предыдущих? Ну, во-первых, музыкальная программа - «Лицейское братство», - по-моему, очень удачно составлена. Там будет Дельвига больше, чем Пушкина. Мне понравилось это. Недаром Пушкин его так любил.
Еще лауреаты наши абсолютно превосходны. Наша премия и отличалась всегда тем, что мы пытались найти людей достойных и настолько не тусующихся и не пиарящихся, что их надо извлечь из их панциря, из их раковины и как-то отметить. Поэт Олег Хлебников. И замечательный архитектор и реставратор Александр Александрович Сёмочкин. Я его сейчас даже не узнал, поскольку видел его только в обгоревшем доме в Рожествене, в усадьбе Набоковых, которую он восстановил. И это настоящий музейный подвиг. Я его не узнал, потому что, во-первых, он при параде, а не с топором в руках, а, во-вторых, вместо топора у него висит, оказывается, Орден Почета, которых еще достаточно мало. Я думал, что к нам пожаловал чиновник, а это настоящий рабочий человек в лучшем смысле этого слова. Не в смысле пролетарском, а в смысле великих рук.
Вот такие у нас лауреаты. По-прежнему, слава Богу, Александр Петрович Жуков в силах эту премию держать. Я думаю, что надо предоставить ему, отцу-основателю, слово.

Александр Жуков.

- Ну, отцов у нашей премии достаточно много. По крайней мере, Андрей Георгиевич Битов тоже один из них. Ну, и я - в силу своих возможностей, наверное. Плюс, замечательно то, что музей Пушкина и заповедник «Михайловское» в этом деле тоже участвует. Я очень рад, что директор «Михайловского» Георгий Николаевич Василевич сегодня с нами.
Ну, что я могу сказать о сегодняшней премии? У меня небольшой осадок неудовольствия, потому что одна из задач нашей премии была не только дать премию за совокупный вклад в литературу. Существует и другая сторона дела – поощрить молодых. Выкопать, найти таланты, которые раскрываются. Для молодых же очень важно, чтобы их поддержали. Вот этого, к сожалению, как-то в этом году не получилось.
Но, честно говоря, в итоге я в полном восхищении и от лауреата, и от дипломанта. Я потрясен вообще жизнью Сёмочкина. Диплом у нас «За музейное подвижничество». Вот это и есть настоящее русское подвижничество человека, который посвятил свою жизнь соединению того, что было порвано XX веком, и эти ниточки опять начинают связываться, и в дальнейшем все нарастет тканью и все встанет на свои нормальные исторические рельсы.

Андрей Битов.

- Александр Петрович, кстати, можно было бы не только молодость поощрять физическую, но еще и молодость души. Вот, если у нас провалился в этом году молодой лауреат, может быть, мы наградим Александра Александровича дважды? Подумайте. Молодость души - это такая непростая вещь. По-видимому, это чистота ее.

Александр Жуков.

- В самом деле можно что-то здесь предпринять. По крайней мере, я с удовольствием в Выру съезжу, откуда и родом, и где живет, работает Александр Александрович Сёмочкин.

Георгий Василевич.

- На самом деле, главное, что происходит с премией, в рамках премии, складывается из ежегодных вопросов и ответов, которые звучат в этом зале. И когда премия только родилась, это было одно состояние. Сегодня, когда есть уже целая история - литературная история, история человеческая можно говорить о том, что это интереснейшая книга, и книга, звучащая одновременно в нескольких измерениях. Поскольку поэзия очень частая, к счастью, очень частая гостья и в музее Пушкина, и на церемонии вручения премии, и я хотел бы прочесть два четверостишья... Мне бы хотелось, чтобы эти строчки нашего лауреата Олега Хлебникова прозвучали. Выбор это мой, а он сам потом будет читать свое, когда захочет.

Воздух есть, простор и свет
в городке моем.
Остальное – чего нет –
мы в себе найдем.

Ну, а если не найдем,
если нет как нет, -
все же в городке моем
есть простор и свет...

Простор здесь у нас. Простор, который позволяет нам говорить об очень многом, хотя казалось бы общим источником является литература. И литература объединяет, как это неудивительно и нестранно, двух сегодняшних наших героев. Потому что невозможно, живя и трудясь у одного из классиков, у Владимира Владимировича Набокова, невозможно не писать самому. Ну, просто потому, что за плечами жизнь многих поколений Александра Александровича Сёмочкина, которые жили в этом месте. И золотые руки сегодня упоминали, но счастье всех знающих Александра Александровича еще и в том, что к этим золотым рукам органично прикладывается и золотое сердце, и совершенно творческий ум.
А еще, поскольку доводилось бывать у Александра Александровича неоднократно дома, это просто обычное человеческое счастье трудящегося музейного работника. И здесь никакого значения не имеют должности, потому что они не исчерпывают и не объясняют ничего. Хотя Александру Александровичу и пришлось пройти совершенно разные этапы музейной работы. А важно то, что это еще и проверка счастьем всей жизни, счастьем творческим и домашним. Вот у Александра Александровича дома частенько собирается огромная семья, которая тоже радует, поскольку далеко не у всех из нас, чего тут скрывать, есть большие замечательные семьи, собирающиеся время от времени за столом родительского дома, который и выстроен был когда-то Александром Александровичем вместе с сыновьями.
Поэтому простора сейчас у нас за столом действительно хватает. Я хотел бы, чтобы все вы, так или иначе, вслед за строками Олега Никитича Хлебникова, вслед за звуком метронома, рабочего инструмента Александра Александровича Сёмочкина, это поминать будете и сегодня и завтра.
Завтра в «Новой газете», как сейчас выяснилось, выйдет статья, в которой опять будет поминаться рабочий топор. Это хороший метроном, хороший инструмент, задающий ритм, который и труд реставратора тоже делает поэтичным.

Олег Хлебников.

- Я думал, нам будут задавать вопросы. Потому что ответы-то я уже подготовил.
Я хочу сказать, что эта премия действительно удивительно достойная. Вокруг нее нет интриг никаких, никаких лонг-листов, шорт-листов, которые нужны для того, чтобы в это время люди начинали бегать, суетиться вокруг. А я и так человек не суетливый, а тут даже не было возможности посуетиться. То есть это была абсолютно нечаянная радость. Ну, вот я думаю, что вот нечаянная радость, с одной стороны, а, с другой стороны, я считаю, что правильно мне дали эту премию. Объясняю.
Дело в том, что я абсолютно признанный классик. Вышла книжка, называется «Золотые строфы» в «Школьной библиотеке». Там напечатаны три моих стихотворения между Гумилевым и Андреем Белым. Правда, все это под именем Велимира Хлебникова. Да. Большим тиражом, золотом написано. И «Школьная библиотека» рекомендуется для изучения во всех школах. Ну, вот не знаю, то ли судиться с ними, то ли… В общем, думаю, думаю. 

Андрей Битов.

- Это редчайший тираж. И поэтому надо скупать, по-моему.

Олег Хлебников.

- Мне Кирилл Ковальджи подарил эту книжку вот сейчас.
И еще один момент, почему мне эта премия удивительно симпатична и дорога. Потому что я считаю себя пушкинианцем по линии Ходасевича.
Дело в том, что, наверное, большего пушкинианца в Серебряном веке, чем Владислав Фелицианович, не было. И у меня с ним какая-то связь. Причем, был случай, когда я, мне было тогда 22 года, приехал читать новые стихи Александру Петровичу Межирову, и среди стихов были строчки такие:

Не таким меня любила мама –
мама, неужели это я?

Александр Петрович всхлопнул ладошами и у него огромные глаза стали еще больше, он сказал: Как, вы не читали Ходасевича? А я в 22 года действительно Ходасевича не читал. Не было у меня такой возможности, жил я в Ижевске тогда. И тамиздат туда не доходил. Ну, это понятно, да?

Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот - это я?
Разве мама любила такого…

То есть, вот такая какая-то неожиданная с классиком связь.
Эти стихи я выкинул со строчками, похожими на Ходасевича, но возлюбил его на всю оставшуюся жизнь.

Андрей Битов.

- Вот из-за этого ты и попался с Хлебниковым. Потому что не надо было выкидывать.

Вопрос.

- Вам ближе Ходасевич как поэт или прозаик?

Олег Хлебников.

- Я могу сказать, что люблю и то, и другое. И, кстати, я не считаю, что, например, его статья о Горьком злая. Она с любовью написана. И она при этом объективна. Горький получился объемный, какой и был. А уж то, что были недостатки у Алексея Максимовича, нелюбовь к правде, например, да? Что делать… Так что я бы не стал разделять. Он для меня хороший как автор стихов и автор прозы.

Андрей Битов.

- Я дополню, простите. Про поэта Хлебникова. Я теперь знаю, какую мемуарную книгу он напишет. Дело в том, что у него мемуары в огромной степени вошли в поэмы. И там пласт совершенно не желчный, а, наоборот, какой-то очень сострадательный к поколению, которое, в общем, на его глазах уходило и ушло, в основном. Книга «На небесном дне. Роман в поэмах с комментариями» - последовательна и хронологична. Она только выходит и являет, как проза влияет на поэзию и поэзия на прозу и как они взаимно друг друга оплодотворяют, и в этом плане она очень интересна и как мемуарная литература тоже. Желчи, действительно, нет.
А к себе он суров. Поэтому лирика у него бывает сурова.

Александр Сёмочкин.

- Я хотел добавить, что, пожалуй, единственный из больших поэтов и писателей в эмиграции Ходасевич отозвался весьма благожелательно, что было большой редкостью вообще, о творчестве тогда еще молодого Владимира Набокова. Это тоже надо оценить. Потому что кто только его не поливал там, а вот Ходасевич…
Ну, если позволите… Я представляю землю, что родила двух гениев, которые собой начали и закончили великую русскую дворянскую литературу. Это Александр Сергеевич Пушкин. Да-да-да, родился он в Москве, но дело в том, что на пятом месяце беременности его мать увезла из нашей чухонской Руновской мызы по настоянию Сергея Львовича, который рвался в Москву, где его, впрочем, никто не ждал, и никому они тут были не нужны. Так что и зачат Пушкин, и первые месяцы своей жизни он прожил у нас.
Мало того, в годовалом возрасте Александр Сергеевич вместе с родителями посетил эту Руновскую мызу и жил там целое лето, потому что родители хлопотали о продаже ее. Продажа шла очень трудно, и целое лето все было никак не столковаться, но потом, наконец, продали и уехали окончательно в Москву.
Ну, и последний представитель великой дворянской литературы, как вы уже легко догадались, Владимир Набоков. На нем закончилась эта страница отечественной изящной словесности. Будет какая-то другая, она уже есть, но дворянской больше не будет.
А, что касается дел наших. Ой, видите ли, дел много, делателей мало. Таким образом я оказываюсь – на безрыбье и рак рыба. Честно я вам скажу. Потому что не так уж велики заслуги. И, в принципе, обязанность любого мужика, когда он видит перед собой руины, но это - по-моему, иного отношения быть не может, закатать рукава, задрать повыше полы своего пиджачка, схватить инструменты и начать что-то делать. А руин полно до сих пор. Это, к сожалению, так. Вообще, знаете ли, бывает даже стыдно порой получать награды какие-то, потому что видишь вокруг, как мало сделано и как много осталось руин бесхозных.
А нужно-то всего, чтобы на каждую руину нашелся один человек, который бы сказал: вот это мое, я посвящу, может быть, всю свою жизнь, может быть, часть жизни этому восстановлению. И все образовывается. И слепляется вокруг коллектив, и откуда-то капают деньги. Каким-то образом даже чиновники начинают понимать значимость момента и относиться к тебе совсем по-другому.
Ищите человека. Лозунг старый и неотменяемый.
Ну, и что касается иного момента, то, видите ли, сколько бы мы чего ни делали, сколько бы мы ни старались, ни работали, мы в огромном, неискупляемом никакими действиями долгу перед Родиной, сейчас она унижена, оплевана. Ну, как говорил Достоевский, - хорошо Родину любить, когда она в сиянии славы и могущества. А вы любите ее тогда, когда она вот такая, бедненькая, и всеми вроде бы даже почти презираемая. Вот тогда ее любить горше, но тогда настоящая любовь познается.

Реплика. Отец Владимир (Вигилянский).

- Александр Александрович кое-что про себя раскрыл в своем маленьком выступлении. Почти 40 лет я с ним знаком и общаюсь, и все разговоры вокруг о том, что нужно сделать, и какой ужас (?) в стране и с каким народом приходится жить. Но это, пожалуй, единственный человек в моем окружении, который из разговоров выносит одно, что нужно делать дело. И когда здесь говорили о том, что он музейный работник, это, конечно, так, но совсем не так.
Музейный работник он – потому, что место рядом и поэтому надо было возделывать этот сад. Такой пример, что хватит болтать, надо делать. И делает именно этот человек. Этот человек, который никогда, ни одной минуты, ни одного дня не провел без этого возделывания. У него написано много трактатов. Он знает, как переустроить весь этот мир, и что надо делать.
Вот все, все у него написано, все, что и у многих из нас - в стихах, в прозе, в трактатах философических и так далее, он это осуществляет. Делателей никого. Вокруг нас пустота абсолютно полная. Хотя бы я не говорю, что каждый что-то бы делал, но хотя бы на сто человек один такой, как Сёмочкин. И тогда все перевернется, все изменится. Тогда души человеческие изменятся.

Георгий Василевич.

- Молчание, вероятно, ожидание вопроса.

Андрей Битов.

- Журналист пошел какой-то не наш в этом мире. Он куда-то прикипел к другим новостям. А это новость достаточно большая - когда получают достойные люди наши премии, вот что-то по достоинству оценивается, это событие, не ерунда.

Георгий Василевич.

- Хочу утешить, Андрей Георгиевич, в «Новой газете» будет большой текст под названием «Мужик с топором». Догадайтесь, про кого?

Александр Сёмочкин.

- Очень много хвалебных слов. На самом деле, я уже говорил, что не всегда даже удобно их выслушивать. Но, с другой стороны, я хочу обратить ваше внимание, всех уважаемых москвичей, по-видимому, присутствуют здесь преимущественно они, именно на нашу местность. Вот сейчас вышла уже вторым тиражом книга «Господин Верхний Оредеж». Господин Верхний Оредеж - названо по аналогии, как вы понимаете, с господином Великим Новгородом, в состав земель которого эта территория когда-то входила, в Водскую пятину конкретно. Но кроме таких книжек, которые чисто краеведческие, с описанием всех красот, достоинств и знаменитостей, которые там обитали, у нас еще есть отдельная серия, мы ее выпускаем уже несколько лет. Это такая, знаете ли, малая ЖЗЛ и называется «Верхний Оредеж – заповедник гениев». Вышло семь книжек, посвященных людям, жизнь которых непосредственнейшим, теснейшим, плотнейшим образом связана с нашей местностью, с Верхним Оредежем.
Первый, конечно, Владимир Набоков, потому что он эту землю больше всего воспел хотя бы в своих «Других берегах» или там в американских вариантах своей автобиографии.
Кроме этого, Кондратий Релеев.
Царевич Алексей, Алексей Петрович имеется в виду, который жил у нас несколько лет до того, как печально закончил свои дни в каземате Петропавловки.
Так вот, кроме того, Иван Крамской прожил здесь остаток жизни, и все творчество связано его с Сиверской.
Еще Абрам Ганнибал. И корни Пушкина исходят из нашей земли. Потому что его прадед и дед, и мать его, - все были связаны с нашей землей непосредственно через собственную усадьбу.
Далее. Петр Витгенштейн. Кстати, после смерти Кутузова был главнокомандующим русской армией, правда, недолго. Потом был сменен Барклаем. Такой забытый герой Отечественной войны 1812 года. Его поместье также под Сиверской.
Наконец, Апраксины, два брата - Федор, строитель русского флота, как вы знаете, и его брат Петр. Оба жили в нашей местности, имели там усадьбы.
Вот такой роскошный букет. Но это еще только половина того, что предстоит написать.

Георгий Василевич. 

- Александр Александрович, а как вы соединились с Набоковым?

Александр Сёмочкин.

- История вся связана с Рожественской усадьбой. Ее называют усадьбой Набокова, хотя это не совсем правильно. Усадьба Выра всем известна по его автобиографическому потрясающему роману, я считаю, лучшая автобиографическая проза XX века,  исполненная такой ностальгической мощи, такой красоты, такого плача об утраченном. Он видел здесь не только себя, а прежде всего землю, которая его растила, кормила собой.
Рождественская усадьба ценна нам потому, что, во-первых, ребята, это потрясающий деревянный ампир. То есть, вы, наверное, понимаете, что каменных ампиров и в Москве, и Петербурге хватает. Деревянные – наперечет. Вот на пальцах одной руки. И XX век прокатился по ним таким танком, что, в первую очередь, и погибали деревяшки-то наши. Много ли надо? Две дырки в крыше – и все, и деревянного памятника нет, сгнил за пять лет. Ну и соответственно вокруг этого нашего ампира все и крутилось.
И вот в 90-е годы вся страна горела, как вы понимаете, вся - от края и до края. А я считаю, что, если памятник настоящий, то он обязан своей судьбой повторить судьбу – либо своего хозяина, которого он любит, либо своей страны, представителем которой он является. Наша усадьба тоже загорелась в 95-м. Причем, ни с того ни с сего. И, причем, в день рождения Набокова. Как вот, хотите мистику – вот, пожалуйста. И этот пожар в значительной степени облегчил уровень нашей реставрации. Вы понимаете, что с деревяшкой происходит, да? Перед вами великолепный двухэтажный красивый особняк. Для того, чтобы узнать состояние его конструкции, а там все деревянное, нужно снять наружную обшивку, оббить внутреннюю штукатурку, поднять полы, чтобы обнажить балки и, наконец, обрушить потолки, чтобы посмотреть на эти балки снизу. Так кто же вам, господа хорошие, разрешит так поступить с живым памятником XVIII столетия? Кто и когда? Никто и никогда. Следовательно, он обречен умирать, потому что гниль будет продолжать распространяться и далее. И вот – пожар. Как ни странно, сгорело то, что гнилое. А то, что здоровое, доверху второго этажа – все! - родное. Причем, когда вопрос восстановления обсуждался достаточно серьезно на разных самых высоких уровнях, там разные были варианты, и в частности, предложение – ну, что бы нам новый сруб не поставить, леса, что ли нет? Ой, ребята, когда мы эти балки протесывали, уже немножко так поджаренные пожаром, такое ярко-оранжево-желтое пламя полыхнуло оттуда - сама живая сосна и такой дух, который с ног валит… И понял я, что ничего подобного мы сегодня по части такого материала не поимеем, как бы мы ни старались и где бы мы ни искали. Это боровая красная сосна двухсотлетней давности еще двести лет отстоит. Ну, дай Бог, конечно, не будет у нас очередных катаклизмов. И восстановление было именно этими мыслями и определено.
Ну, и вдобавок я уверен и проникся этим духом за 45 лет участия в реставрационных работах, что каждый памятник имеет свою душу. Каждый. Бывает душа нескладная, бывает душа мятущаяся, бывает душа неопределенная, которая сама не знает, что она хочет. Бывает душа такая женская, страдающая, бывает, наоборот, мускулистая мужская, которая – да пошел ты! – прямо тебе в лоб так. Всякие бывают души у памятников, но они у всех есть.
И поразительно, что если ты, реставратор, не установишь с этой самой душой надежный контакт – никакой реставрации не получится. Будет взаимная, знаете ли, напряженность, а то и война. И ничего хорошего из этого не получается. Можно, конечно, изнасиловать объект, но, простите, после этого ждать от него встречной любви к вам и ко всем посетителям уже не стоит.
Поэтому налаживание отношений с памятником является, как мне представляется, одной из самых важных обязанностей реставратора.
К счастью, те объекты, которые я реставрировал, находились неподалеку, знакомы они мне с детства, и поэтому задача была тем облегчена.
И, наконец, второе. Если хочешь честности уже во всем, то не только старый материал нужно использовать, но и старые методы работы. И ребятам, которых мы собрали для восстановления, а использовали мы только местных ребятишек, ни одного варяга приглашено не было, и вот, и этим ребятам было заявлено – забудьте, что у вас есть электроинструмент. Забудьте о том, что вы владеете бензопилами. Работать только топором и ножом. Работа ж плотницкая. Если вы научитесь работать топором, потом вы с легкостью научитесь работать и электропилой. Но если вы начнете с пилы, вы никогда не будете мастером по топору.
Ну, вот, я думаю, что из этой бригады выросло несколько хороших мастеров, которые теперь продолжают работать. Правда, к сожалению, все больше на частных объектах и по частным заказам.

Вопрос.

- А сыновья?

Александр Сёмочкин.

- Сыновья – оба реставраторы. Оба плотники.
 
Георгий Василевич.

- Поэтому надо ли говорить, что когда работа ведется по-старинке, такими дедовскими способами, количество людей, которые хотели бы услышать, как звучит слово в доме, как вообще дом живет и как что получается, довольно велико.
Олег Никитич, а как вы познакомились с Сёмочкиным?

Олег Хлебников.

- Меня привез друг. Я был наслышан о совершенно великом мужике, который живет под Питером и делает чудесные вещи. Тогда прежде всего речь шла, между прочим, о Выре, о домике станционного смотрителя. И действительно, когда мы туда приехали, я был потрясен воссозданной атмосферой XIX века, пушкинского времени. И при этом вот такой дед Мазай, шапка: одно ухо - вверх, другое - вниз, в валенках шел навстречу. Вот так мы познакомились. А потом уже были гостями в доме Александра Александровича, разговаривали. И было это страшно сказать, сколько лет назад. Вот я даже сейчас пытаюсь вспомнить и не могу. Но очень давно. То есть, это десятилетия.

Александр Сёмочкин.

- Вы знаете, наибольшее, пожалуй, впечатление на меня произвела именно реставрация Вырской почтовой станции. Ну, это, во-первых, родная деревня. Во-вторых, эта станция несчастная уже вообще не ожидала, что ее будут реставрировать. В каком состоянии эти корпуса находились! Все деревянные строения этого комплекса были разрушены и исчезли давным-давно, и никаких иллюзий по поводу своего будущего, по-видимому, сама станция уже не строила. И когда к ней пришли реставраторы и начали что-то делать – боже, такой восторг был!
Ну, представьте себе, такая ситуация. Вот я не придумываю, честное слово. Случай конкретный из жизни. Мы с Марком Колядой, есть такой у нас реставратор-деревянщик, мастер, ну, он, правда, и теоретик, и главный архитектор проекта, - обсуждаем, где был кирпичный вход в южный корпус почтовой станции. Марк говорит, что спереди, а я настаиваю, что справа. И у каждого свои аргументы. Ну, короче, спорили мы, спорили и разошлись. Когда я наутро пришел, представляете, с правой части стены отвалился огромный кусок штукатурки, а под ней проем, заложенный давно и давно заштукатуренный, той самой двери, о которой мы спорили вчера. То есть – ну зачем вам, ребята, спорить, я вам все покажу. И тут же все было показано. Ну, как? Вот навстречу рвется памятник сам, понимая, что ему делают благо. Вот такие случаи.
Бывали и обратные случаи. У нас очень много по окрестностям староверческих деревень. Если когда-нибудь вас еще будут обуревать сомнения по поводу того, как мучился русский крестьянин при проклятом царском режиме, приезжайте-ка к нам. Я вам покажу наши деревни, где мужики не пили и не дуралесили, а работали. Это чаще всего староверы, понятно. Финские деревни там тоже есть. Но у финнов нет архитектуры. У них дом, это, знаете ли, машина для жилья, никаких там украшений, ничего.
А вот у староверов такие домины… Я круче видел только в Заонежье. Но там вообще громадины. У нас поменьше, но зато – использование камня, чего нет в Заонежье. Каменные цоколи, каменные дворы. И потрясающие красивые срубы, которые намаханы исключительно топором, потому что другие инструменты тогда не признавали вообще.
Вот один из них достался нам, в Лампово. Все мои усилия хоть как-то… Вот не захотел гордый старик и все. Умер гордо в одиночестве, никому не поддавшись. За одну зиму, как будто вот языком слизнуло. Был крепок, мощен. К весне лежала только кучка бревен и камушков. Все. Не захотел с нениконианами водиться, табачищем воняющими и водку пьющими, умер в одиночестве гордом. Вот так. Так что, разные бывают случаи, да.

Георгий Василевич.

Ну, что же, часть замечательных рассказов и историй вы выслушали. Может быть, пожалеть тех, кто сейчас наверху и не знает, где мы. Но, делать нечего, надо подниматься наверх и продолжать сегодняшний вечер в Атриуме. Так что, милости просим всех.
Всех свистать наверх!