Пресс-конференция. 26 мая 2016 года

Двенадцатая церемония вручения Новой Пушкинской премии прошла в Москве в музее А.С. Пушкина 26 мая 2016 года.

 

Директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырёв.

- Наступает самый ответственный момент. И я хочу пригласить на нашу сцену учредителей. Андрей Георгиевич Битов, Александр Петрович Жуков, Георгий Николаевич Василевич. А потом и главных действующих лиц - наших лауреатов. Как любой церемонии, нашей предшествовала непростая и очень напряженная наша работа по выбору победителей. Я позволю себе сказать о том, что наша премия за 12 лет стала поистине всероссийской. Хотя мы слышим разговоры, что лауреаты Новой Пушкинской премии - москвичи или представители северной культурной столицы.

На самом деле, это совсем не так. Лауреаты у нас не только из Москвы и Петербурга, но и Ленинградской области, Соликамска, Петрозаводска, Пскова, Нижнего Новгорода, Киева, Саратова, Екатеринбурга. Обладателями спецдиплома были жители Челябинска, Тульской, Ленинградской областей и Петрозаводска также. Вот такая география. И я уверен, что эту политику мы будем продолжать и далее.

По традиции начинается церемония вручения Новой Пушкинской премии чествования обладателя Специального диплома. В этом году мы вручаем диплом «За сохранение родовой памяти» творческому коллективу авторов сборника «Сродники: Мы из Заонежья» и вдохновителю его, автору идеи журналисту Любови Герасёвой, которая приехала к нам из Петрозаводска.

Представлять Любовь Герасёву я хотел бы попросить прошлогоднего лауреата нашей премии руководителя Детской литературной лаборатории Льва Яковлева.

Руководитель Лаборатории по работе с одаренными детьми при Московской городской библиотеке им. А.П. Гайдара Лев Яковлев.

- Самое сильное средство показать качество того, чем является вот эта книжка, почитать. Первая цитата звучит так:

«Вдруг неведомая сила заставила меня пулей вылететь на улицу!

Драгоценной поклажи моей – буханки на всю семью - на воротах не было! Огромная собака с поджатым брюхом и?вытянутой мордой рёпсяла (трепала) авоську, стараясь добраться до?тёплого хлеба через большие сетчатые дыры.

Собаку звали Райла. Она досталась нашему соседу Яцкову по наследству от отца. Говорили, их предок был помещиком, таких вот собак для охоты держал. От полуголодной жизни Райла давно потеряла гордость и элитные качества. Как говорили заонежане: клай на дорогу – гад не клюнет!

Забыв страх, слабость и головокружение, я бросился к собаке, сравнивая её с ненавистным фашистом, вцепился в авоську руками, вырывая её из пасти. Райла рычала, не разжимая зубов, упиралась лапами, тащила за собой желанную добычу и меня впридачу. Не?можно было по?бедить ю (её)!

Я кричал, плакал, боролся! Мы катались по мёрзлой земле, как два военных подранка – не желающие уступить друг другу! Собака боролась за утоление своего аппетита, я думал о родителях, сёстрах, брате. Что мы будем есть?! Авоська от собачьих клыков порвалась, буханка с обкусанными, обслюнявленными краями вывалилась на грязную землю у самого хлева. Одним махом я прыгнул на неё, закрыл телом… Собака, рыча, нехотя отошла.

На кухне мать срезала покусанные и грязные края с нашего нормированного счастья. Оно стало миниатюрным, почти игрушечным! Отец порезал хлеб на малюсенькие кусочки – тонкие и прозрачные. Намазал их маргарином, выложил на тарелку. Всем дал по куску сахара-рафинада, налил чаю с пыхтящего самовара. Мать гладила меня по голове. Страх уходил. И я ота?порился (отошел)…»

Это отрывок из книги, которая называется «Сродники: мы из Заонежья». И творческий коллектив авторов сборника, а также автор идеи и редактор Любовь Герасёва, которая перед нами еще выступит, отмечены Специальным дипломом Новой Пушкинской премии «За сохранение родовой памяти».

Вы знаете, я прочитал ее биографию. Она для меня совершенно невероятная. Этот человек детство провел посреди этих северных людей. Когда она пришла в первый класс школы, учительница не всегда ее понимала, потому что она говорила, сейчас это уже не заметно, вы поймете, она говорит на чистейшем русском языке, она говорила на диалекте, и очень красивом. Я его передать не могу, потому что для этого нужно коверкать все ударения, вы просто, боюсь, ничего не поймете. Поэтому я произношу текст, конечно, не диалектово, но музыка языка, она здесь слышна.

И смотрите, она окончила университет, она филолог, историк. Она отправилась со своими друзьями в невероятную самодеятельную, по тем временам невозможную экспедицию на парусной шхуне. Прошла Белое море, Баренцево, Карское, чуть не погибли они на обратном пути в горле Белого моря.

Вернулась. Организовала с детьми альманах, потом газету, называется «Моя газета», которая очень знаменита, между прочим, в Карелии и ей 20 лет исполняется в этом году. А те, кто прошел эту школу журналистики, которую создала Любовь, они вот сейчас, может быть, даже в этом зале сидят, их очень много. Они стали гуманитариями, стали журналистами.

Это очень важно и мне очень близко. Потому что этот труд, организационный труд, он же очень редкий. Обычно все писатели говорят: мы писатели, но организовывать должны организаторы. Она же написала первую повесть свою, которую издала в журнале «Север» и могла бы стать писателем, наверное. Но отдала себя журналистике, этим детям. И вот сейчас, уже год назад, создала этот альманах. Он тоже результат ее невероятной энергии.

То есть, может быть, ее талант как-то вот распылился, но не зря распылился. Он дал такие токи, которые прославят ее имя, безусловно. Ну, и сама она прекрасный журналист, судя по тому тексту, который я читал.

Я говорил про музыку этого языка. Я хочу еще раз продемонстрировать эту музыку. Хотя кусок, который я прочитаю, он страшный. Но, чем музыкальнее этот текст, тем страшнее то, что происходит внутри. Вот этот простой-простой язык, когда человек простым языком излагает невозможные вещи, невероятные, пережить которых, как она здесь пишет, «не можно». Вот:

«Раз отец пришел с конторы уж впотимнях. Сказал, что приехано у?какого-то начальства, и ёга зовут в сельский совет. Оттуль он пришел с милиционером Пахомовым и эщё двумя милиционерами. Пахомов был эщё и егонным другом. Папа и говорит ей: «Полинаша, поставь самовар и приготовь чо-ни закусить». Сам вместе с милиционерами вышел. Когда мама вышла в сени за чим-то, то увидла, что отец стоит там с Пахомовым, а те двое полезли на чердак. Мама спрашиват: «Чого им там нап (надо)?». О?тец шепнул: «Оружие оны ищут». Мама закричала: «Да откуль у нас оружие-та!». Отец говорит: «Ты не переживай, – мама была на седьмом месяце беременности, – пойди в фатеру и делай то, что я тебе велел».

Потом оны рылись в чулане, на сарае, в хлеву, переворошили всё сено, солому, кучу с навозом, перерыли всё в сундуках и комодах, на кроватьях, на печке. Ничого не нашли. Но чаю попили, выпили водки, закусили. Пахомов и говорит маме: «Полинарья, Сашу мы берем с собой, дня через два он воротится». Мама потеряла сознание. А отцу не дали даже попрощаться с родителями и детьми. Через два дня он не вернулся, а на третий день Матвей Котов привез от отца записку на клочке бумаги такого содержания: «Полинаша! Пой ведай (не знаю), кому я в деревне насолил. Осудили меня на десять лет без права переписки. Ты береги себя и?не?обижай робят. Целую всих. Простите меня».

После того как мама пришла в сознание, она увидела в комоде шкатулку, в которой хранились её драгоценности, оставленные ей отцом от его матери и бабушки?– золотые серёжки, браслет, золотые брошь, цепочка, крестик, перстень и обручальные кольца. Шкатулка была пуста! Всё забрали милиционеры. С мамой опять стало плохо, и в эту же ночь у?неё начались схватки, и она преждевременно родила семимесячную девочку. Роды были очень тяжёлыми, но побоялись даже попросить отвезти маму в больницу. Она потеряла много крови. Целую неделю не?могла встать. Девочка выжила, назвали Лидочкой.

Как только мама поднялась, сразу отправили на тяжёлую работу: грузить и?возить навоз на лошади, заготавливать и возить из леса жерди, брёвна. Мой дедушка был назначен сторожем. Однажды в январе дед сел на крыльцо лавки, ружьё поставил возле своих ног, уткнулся носом в воротник шубы и попросту уснул. Тут подошли какие-то молодые парни, взяли ружьё и, приставив дуло к его голове, громко закричали: «Ах ты, отец врага народа, это так ты охраняешь колхозное добро!» Дедушка с перепугу потерял дар речи, отнялась правая рука и правая нога. По-нынешнему, у него прошёл инсульт и,?кроме всего, он тронулся умом.

Говорить-то он не мог, а показывал, что его хотят убить. И вот 10 марта дед скончался, а через двенадцать дней, 22 марта, умерла и сестричка Лидочка от родимчика. Похоронили Лидушку рядом с дедушкой, чуть ли не в одну могилу. Крест у них один стоит на кладбище и по сей день».

Вы знаете, то, что делает Любовь, ну, тут даже хлопать как-то невозможно этому. Поэтому я сразу перехожу к мысли вот какой. Будь моя воля, я об этом уже много раз говорил: в каждой школе, в каждом классе один час почитать отрывки из этой книги. Чтобы, ну, конечно, услышали этот язык, который уже теряется, который она пытается сохранить таким образом. Но, главное, чтобы услышали не то, что придумано нами, писателями, нами, кинематографистами, нами, драматургами театральными, а то, что было на самом деле. Потому что это сильнее. Как мне кажется, это намного сильнее и доходчивее. И, я думаю, и дети после такого урока, они бы немножко другими стали. Потому что в эпоху одноизвилинных Смешариков, Лунтиков, Машей и Медведей совершенно необходимо им дать то, в чем много извилин, то, о чем можно подумать, о чем можно поговорить, что можно обсудить.

И напоследок, чтобы не было такого страшного осадка, я хочу прочитать еще один маленький кусочек. Это все, как вы понимаете, воспоминания разных людей. То есть, Любовь проехала все Заонежье в течение года, и она, кстати говоря, учила этих пенсионеров, уже очень старых людей, им по 90, по 80, писать воспоминания. И учила вспоминать этот диалект, потому что они тоже его позабыли. Им тоже нужно было его восстановить, чтобы это звучало так, как это должно звучать для людей, которые там живут. Вот такая история: «Как меня крестили»

«Родились мы с сёстрой двойней -10-м и 11-м ребенком в крестьянской семье. Помню, даже пелёнок не было нас завярнуть. Я озябнул да и закяряйдал (закрехтел). Мать догадалась, напекла блинов да и завярнула нас в них. Ляжим – тёпло, мягко. Я голову поверну, блин ртом захвачу да и сюсляю (сосу) потихоньку. Тут слышу, родители говорят: «Нап (надо)робят крястить». Понесли нас в церковь. Там поп стал думать, как нас назвать. И говорит: «Скоро праздник Кирика и Улиты, поэтому парня назовем Кириком, а девку Улитой». Как мни не понравилось! Как я рассердился! Понес поп мяня (меня) в купель окунать. Я как впёр ноги в края и говорю: «Пока ня назовешь мяня Володей, а сёстру Ольгой - не дам окунуть». Пришлось попу согласиться. Так я стал Володей, сёстра Ольгой. А ноги так и остались на всю жизнь нарастыч (пятки вместе, носки врозь)».

Евгений Богатырёв.

- Спасибо большое, Лев. Итак, мне хочется пригласить сейчас для получения Специального диплома – Любовь Венедиктовну Герасёву. Пожалуйста.

Любовь Герасёва, редактор сборника «Сродники: мы из Заонежья», обладатель Специального диплома Новой Пушкинской премии 2016 года «За сохранение родовой памяти».

- Я, конечно, очень волнуюсь. Не ожидала, что у этой книги, когда ее делала, будет такой успех. И от имени авторов этой книги, их 52 человека в возрасте от 53 до 95 лет, заонежан, я хочу поблагодарить от всего сердца Совет Новой Пушкинской премии и Фонд Александра Жукова за такую высокую оценку этой книги.

Я на пресс-конференции уже говорила, что род мой идет из странной русской деревни Фоймогуба. Я родилась в Петрозаводске, но себя считаю заонежанкой. И вот все детство я говорила на диалекте. Этот диалект, конечно, для меня очень дорог и звучит как музыка. И потом, по прошествии времени, я очень долго откладывала, все собиралась написать книгу, но, наконец-таки, все сошлось, и я начала работать над ней.

Заонежье - это полуостров, по форме напоминающий сердце, который расположился в северной части Онежского озера. В 12-13 веках эту местность, где прежде обитали саамы и финны, стали заселять крестьяне, пришедшие сюда в поисках лучшей доли из Новгородских земель. Заонежье - родина знаменитого мастера Нестора, который построил Кижи без единого гвоздя и закинул топор свой в Онего, чтоб никто и никогда больше не смог построить такую красоту. Именно в Заонежье был записан основной корпус былин об Илье Муромце и Соловье Разбойнике, Добрыне Никитиче, исторические песни, вопли, огромное количество частушек, поговорок. Заонежье – сказителей Трофима Рябинина, Василия Щеголенка, Настасьи Богдановой… Родина известной вопленицы, о которой писал М.Горьки в своем очерке «Вопленица» и книге «Жизнь Клима Самгина» Ирины Андреевны Федосовой. Мои авторы - потомки этих талантливых людей.

Книга воспоминаний заонежан, которую я задумала и издала, в том числе благодаря небольшому гранту фонда Тимченко, называется «Сродники». Это слово знакомо в Заонежье всем: родственники, родня, а судя по метрическим книгам в Заонежье все родственники - братья-сестры, кумовья, сваты… Церковь считает, что это слово еще и отвечает понятию «родственные души». Та оно и есть! Это как никогда, я прочувствовала, когда работала над книгой. Долго искала верстальщика для книги, а нашла его совсем рядом. Оказалось, что корни Наталья Янино (Николюкиной) идут из Заонежья, а ее мама становится моим автором. Понадобился корректор, и совершенно случайно я выхожу на Татьяну Климюк, у которой корни тоже идут из Заонежья, и ее дед становится автором книги. Ну, а когда не хватало денег на издание книги, я стала искать спонсора: им стал петербургский предприниматель с заонежскими корнями Дмитрий Кузнецов. И он тоже становится автором в «Сродниках»!

Все прошлое лето я ездила по деревням, искала авторов для своей книги, встречалась с ними. Самому молодому моему автору 53 года, а самому старшему 95. Кто-то отказывался - не хотел ворошить прошлое, а с теми, кто соглашался, начинала работать. Каждый из них получил тетрадь, в которой и стал потом записывать свои воспоминания, я понемногу обучала их, поясняла, что может быть самым важным. И вы представляете - писали сами! Лишь человек 7-8 возрастных авторов из 52, которые в силу болезней своих уже не могли сами писать (у кого рука болит после инсульта, у кого зрение плохое) пришлось записать с их слов.

Пока шла работа над книгой все время появлялись волонтеры, готовые помочь: кто-то знакомил меня со стариками, которые потом стали авторами книги, с кем-то передавала авторам тексты для читки в Заонежье (от Петрозаводска до разных деревень около 200-300 километров - каждую неделю не съездишь). Они очень гордились тем, что я с ними согласовываю текст после редакторской правки, уточняют даты, прислушиваются, какие фото лучше поставить. У одного автора не осталось ни одной детской фотографии - когда-то все сгорело вместе с домом. Бросила клич в социальных сетях: теперь у него целых 5 фотографий 40-50-х годов, на которых есть он 8-летний мальчишка! И на одной из них его мама, тогда еще живая. Две фотографии вошли в книгу. Те, кто владеет умениями работы на компьютере, набирали рукописные тексты и пересылали их мне. Такая взаимопомощь была между нами - просто потрясающая! Книга объединила людей. Может, в этом и есть ее сила …

…Когда меня спрашивают, как работалось над ней, на этот вопрос не устаю повторять: мне хотелось редактировать не их тексты, а их судьбы! Заонежанам никогда не жилось просто, такая драматическая судьба была у многих! Когда делала эту книгу, ком в горле стоял, а часто не могла сдержать слез, все время хотелось плакать, по заонежски «вопеть» - такие до боли пронзительные воспоминания есть у моих авторов!

Книга эта написана на заонежском диалекте или с частичным его использованием. Одна из авторов: Анна Семеновна Ермолина в своем рассказе «Нюра Абрамкова из деревни Абрамково» рассказывает:

- Мама померла…Брат в армии, отец в лагере – посадили за то, что в плен к финнам попал. Я учёбу бросила: на мни остались мои братья и сёстры - 3, 4, 6, 8, 9 и 12 годов. Обутки не было. В школу идти босиком нап (надо), а осень: бежут, ноги в тоску зайдут (замерзнут сильно). Оны на их пописают и опять бежут… Им в детский дом в Сенную Губу предложили, оны и согласились. Я воплю (рыдаю): «Что вы натворили!..» По выходным к им за 50 километров бегала: картошеньев возьму, тухмачей напеку. Приду туды, а дити обступят кругом и кажнай просит: дай на зубок».

Но горе и радость всегда рядышком ходят. Есть такие рассказы, где можно вместе с его автором Алевтиной Акнфиной пропеть уйму частушек на все случаи жизни, особенно много про любовь. А это одна из занозистых заонежских частушек:

«А я сплясать - сплясала бы. И сдробить- сдробила бы. Если б только дали волю - пятерых любила бы!»

А можно посмеяться над «Папиными байками» Нины Владимировны Красовской: «Летом сижу я у окна, дяржу губы на фарфоре (чай пью). На травы тень от дома видна. Гляжу – на тени наш кот по крыши идет, а за гим (за ним) чёрт крадется. Цоп кота в охапку и бяжать. Потерялся кот - день, два нету. Бабка ноет: «Пропал котик, такой хорошай, сибирскай породы. Как жма (насекомое) съела…».

Есть среди авторов народная поэтесса Валентна Ивановна Росликова, которая пишет на чистом заонежском диалекте. Удивительно, но те заонежане, которым не досталось маленькой ею изданной книжки, переписывают стихи в тетрадку. У них до сих пор сохранилась эта культура: когда-то и мы переписывали в тетрадку понравившиеся стихи тех авторов, чьи книжки нельзя было купить, или песни.

- Зайди ко мне, побесёдуй,-

Всё однаси, да однаси…

Ноют кости под погоду,

Ну, никакой нету спаси!

…Этта «смертно» в узелочке,

Давно всё уж снаряжёно…

Скажу тебе, будто дочке:

«Приторомко мне, божона…»

(Э?тта- здесь; смертно- одежда, в которо хоронить; приторомко—страшно; божона- ласковое обращение)

Книга вышла небольшим тиражом, всего 300 экземпляров, но пришлось еще дважды ее заказывать под подписку – общий тираж составил 1100. Все три презентации в селе Великая Губа, Медвежьегорске и Петрозаводске прошли при большом стечении народа. А мои авторы прославились - теперь по деревням их писателями кличут!

Некогда богатое Заонежье, которое считалось житницей русского Севера, сегодня переживает тяжелые социально-экономические времена. Опустели поля и фермы. Из 500 деревень, что было после войны, теперь осталось не более 150, да и то среди них половина дачных. Закрываются совхозы, фельдшерские пункты, школы. В год литературы в деревни Кузаранда была закрыта библиотека-музей, носящая имя знаменитой вопленицы Ирины Андреевны Федосовой.

Но Заонежье не хочет умирать! О нем написано немало книг, в основном о его традициях и ремеслах, выпущены фотоальбомы. Но впервые за много лет Заонежье заговорило само! По просьбе заонежан я начала работу над Сродниками-2: очень многие хотят стать авторам второй части воспоминаний.

…Говорят, каждому человеку Бог выбирает ношу по его силам. У многих она была непосильно тяжелой. Но заонежане выстояли, не упали духом. Это очень сильные люди! И эта книга - тому подтверждение.

Спасибо.

Евгений Богатырёв.

- Спасибо большое, Люба. Пожалуйста. Ну, что же, мы приступаем к вручению Новой Пушкинской премии – «За совокупный творческий вклад в отечественную культуру». И ее получает поэт Виктор Куллэ. Я хотел бы пригласить поприветствовать нашего лауреата переводчика, который прилетел из Италии, Евгения Солоновича.

Переводчик Евгений Солонович.

- Я не специально прилетел из Италии. Но, если бы я жил в Италии, я бы специально прилетел для того, чтобы обнять Виктора и чтобы поздравить его с этой замечательной премией.

Такие премии на западе называют премиями - за карьеру. Слово «вклад» гораздо объемнее. Потому что вклад Виктора в русскую культуру, в поэзию, в литературу, равноценен банковскому вкладу, потому что он будет давать дивиденды. Виктор Куллэ сейчас в расцвете своих сил. Об этом говорит его неутомимая работа и ее замечательные плоды.

Виктор Куллэ получает премию «За совокупный творческий вклад в отечественную культуру». Вклад этот удивителен в целом по объему и по качеству. То, что собственных поэтических книг у сегодняшнего лауреата в буквальном смысле слова раз, два и обчелся («Палимпсест» и «Всё всерьёз»), говорит не только о близорукой неповоротливости наших издателей, но и о погруженности поэта в творчество, не позволяющей отвлекаться на визиты и звонки в издательства.

Так и ехали по степи,

успевая всё примечать.

И гадали, как поступить:

песнь запеть или промолчать.

Эти строки из будущей книги Виктора Куллэ означают, что вопроса «песнь запеть или промолчать?» для него не существует: он не молчит, он живо откликается на происходящее в мире и, частности, в искусстве – прежде всего, в искусстве слова.

Знакомые с поэтическим творчеством Виктора Куллэ по названным выше сборникам, по журнальным публикациям («Новый мир», «Дружба народов», «Звезда», «Арион» и другие), по фейсбуку (кстати, мне, чурающемуся социальных сетей, недоступному) вправе говорить о нем как о поэте-новаторе, чье новаторство видится мне отчасти в немодной ныне верности высокой традиции отечественной поэзии. Поэтический голос Виктора Куллэ – это его голос. К примеру, автор первой в нашей стране диссертации о Бродском, один из лучших знатоков его поэзии, никогда, в отличие от многих своих коллег, не косил под Бродского, а если подражал ему, то исключительно при переводе его английских стихотворений, поразительном по верности поэтике автора.

Творческий мир Виктора Куллэ прирастает постоянно новыми стихами, сценариями документальных фильмов, телевизионными передачами, составлением изданий поэтов-предшественников и комментариев к ним, а также переводами, о которых следует сказать особо. Начну с далеко не полного ряда имен: Микеланджело, Шекспир, Джон Донн, Дерек Уолкотт, Шеймус Хини, Чеслав Милош, Томас Венцлова.

Если говорить о переводе сегодняшним лауреатом классиков мировой литературы, то каждый его перевод – это открытие, спор с историками литературы, с переводчиками-предшественниками, спор уважительный при всей своей бескомпромиссности. Чтобы перевести один сонет Шекспира или одно стихотворение Микеланджело, Виктор Куллэ изучает работы авторитетнейших исследователей, принимая их точку зрения или опровергая ее. Но это только предварительный этап его переводческой работы. По собственным его словам, с которыми нельзя не согласиться, «Все решает поэтическая интуиция, способность вступить в резонанс с начальным импульсом, послужившим для автора толчком к написанию».

Микеланджело обратился к поэзии, когда авторитетами в ней были Данте и Петрарка и когда легче легкого было затеряться в сонме их подражателей, особенно подражателей Петрарке. Микеланджело это не грозило: его перо было родственным его резцу скульптора. У Микеланджело много незавершенных стихотворений, стихотворений-фрагментов, стихотворений-эскизов, вызывающих в памяти его незавершенную «Пьету» - так называемую «Пьету Ронданини».

Перо Виктора Куллэ-переводчика Микеланджело наталкивает на ассоциацию с резцом скульптора, и, зная многогранность творческой личности сегодняшнего именинника, я не удивлюсь, если завтра увижу его в клеенчатом фартуке с резцом в одной руке и молотком в другой.

Евгений Богатырёв.

- Спасибо большое, Евгений Михайлович. Лауреат Новой Пушкинской премии 2016 поэт Виктор Куллэ!

Лауреат Новой Пушкинской премии 2016 поэт Виктор Куллэ.

- Я отнесся ответственно к выступлению и тоже буду читать по бумажке. Обычно я все-таки стараюсь говорить на импровизации, но тут очень высока ответственность, и я боюсь беканья и мекаья.

Vita brevis anima longa

Дюжину лет назад я написал стихотворение «Гамлет», ставшее последним прижизненным посвящением — и прощанием по сути — с Геннадием Айги.

 

Подмостки обернулись мышеловкой,

и занавес захлопнется вот-вот…

 

Речь поражает дьявольской сноровкой —

и стынет зал, лишь он раскроет рот,

чтобы явить своё устройство горла,

чтобы изречь очередную чушь…

 

Мысль ссохлась до модального глагола,

и почат список обречённых душ.

Он увлажняет горло той же смесью,

что ядом закалила сталь клинков…

 

Что есть искусство? — лишь борьба со смертью.

Как и любовь. Прочнее, чем любовь.

Отправной точкой стала мысль, что своим возникновением искусство не в последнюю очередь обязано конечности человеческого существования. Самый соблазнительный вывод: произведение искусства является для автора формой прижизненного сооружения памятника себе, любимому. Достаточно вспомнить Горация с его «Exegi monumentum» — и многое, что из этих строк произросло. Но настолько ли всё просто в действительности?

Человек не в состоянии смириться с тем, что он смертен — и стремится к продлению себя в детях, в творениях, в благодарной памяти потомков. Помимо запечатлённой картины своего времени, он, естественно, пытается оставить нам собственный автопортрет. И тут ситуация запутывается окончательно. Портрет эпохи проступает сквозь черты автора — порой искажая их до неузнаваемости. Не говоря о том, что творец по природе склонен к мифологизации собственной судьбы. Проще говоря, параллельно с созданием автопортрета, запутывает следы, оставляет тайные знаки, загадки и шифры — которые, единственно, гарантируют произведению долгую жизнь. Ибо текст, понятый и прочитанный до донца, утрачивает обаяние тайны и умирает.

Главным творением автора в итоге становится не совокупность созданных произведений, но — при наличии таланта, воли и благоприятного стечения обстоятельств — информационная капсула, отправленная потомкам. Опыт частного человека становится частью общего антропологического опыта. Если мысль верна, то и дар жизни, и талант являются для нас не более чем исходными заготовками. Потенцией, за реализацию которой далее предстоит отвечать самому. Ведь высший смысл творчества не в создании стихов, музыки, полотен или статуй — но в работе автора над созиданием себя самого. Будет она успешна — есть надежда, что и искусству уготована долгая жизнь. Получается, людьми мы становимся не по факту рождения, взросления, достижения каких-либо успехов — а лишь в случае реализации заложенных в нас возможностей. Кто-то не становится вовсе. Процесс это тяжкий, трудоёмкий, зависящий от множества внешних факторов: начиная от окружающей среды, и завершая случаем. Или судьбой.

Параллельно с попыткой созидания человека творящего, искусство — как было сказано выше — бьётся над загадкой конечности собственной жизни. Самостоятельно — независимо от религии — пытается понять, что ждёт нас за чертой ухода. А по возможности — заглянуть туда хоть одним глазком. В эссе о Мандельштаме Бродский намекнул любопытствующим на жутковатую изнанку стихотворчества: «Перефразируя философа, можно сказать, что сочинительство стихов тоже есть упражнение в умирании». Приведу изначальную мысль Сократа из Платоновского диалога «Федон»: «Те, кто подлинно предан философии, заняты на самом деле только одним — умиранием и смертью». Мысль, продолженная в данном направлении, упирается в конечное — посмертное — торжество текста над автором. Получается, что, читая стихи ушедших поэтов, мы также соучаствуем в умирании. На деле ровно наоборот: обращение к опыту ушедших даёт навыки стоицизма. Для человека пишущего любой разговор о литературе неизбежно упирается в неявную попытку объяснить самому себе: я-то зачем этим делом занимаюсь? Или: чем для меня является это занятие? Чтение стихов — в идеале — попытка влезть в шкуру иного человека, дающая драгоценную возможность глянуть на себя чужими глазами.

Бродский всю жизнь занимался в стихах вопросом соотношения живой и мёртвой материи. Достаточно вспомнить знаменитый «Натюрморт». Если вдуматься, мёртвая материя — зеркало, в которое обречено глядеться всё живое. Но в точности таким зеркалом является и искусство. Сравнение искусства с зеркалом — одна из древнейших и наиболее устойчивых метафор. Ныне зеркало — вещь утилитарная. Его прямое назначение заключается в необходимости нанести боевой make-up и убедиться, что с причёской и гардеробом всё в порядке. Другая функция зеркала относится к области прикладной психологии: должны же дамы обретать ежеутреннее подтверждение тому, что именно они на свете всех милее, всех румяней и белее. Либо, наоборот, сокрушаться очередному поражению в позиционной войне с морщинками. И, наконец, философское (магическое?) измерение, связанное с неиссякаемой темой двойничества и жгучим любопытством: что скрывается там, за амальгамой? На деле — проекция неизлечимого одиночества и тщательно маскируемого страха перед конечностью жизни. Едва ли не вся новейшая история искусствознания склонна редуцировать творения искусства именно до этих утилитарных функций. Подлинное искусство подобному подходу противится. В нём, в отличие от науки, не действует принцип «бритвы Оккама» — «неумножения лишних сущностей». Напротив, искусство приветствует появление всё новых вариантов прочтения, толкования, понимания. Практика показывает, что лишь произведению, провоцирующему многомерность восприятия, суждена долгая жизнь. В идеале — бессмертие.

Мысль, к которой я подбираюсь столь извилистым путём, проста: мы живём в эпоху, когда мирному сосуществованию культуры и цивилизации пришёл конец. Прежнее параллельное бытование — а порой и плодотворный симбиоз — более невозможны. Причина — в разнонаправленности векторов развития. Каждое подлинное явление культуры в силу своей природы направлено на усложнение существующей картины мира. Цивилизация (и, соответственно, наука) стремятся к её упрощению. Я не оговорился: сколь бы ни были сложны и совершенны достижения современной науки, их конечная цель — обретение более внятного, непротиворечивого, полезного знания. В этом и заключается идея прогресса. Его задача — обеспечение людям более комфортного существования. Цель, бесспорно, благородная — и находится в заведомо выигрышной позиции по отношению к искусству. Ведь оно, как сказано выше, вечно всё усложняет — а усложнение неизбежно чревато дискомфортом.

Но если человек и без того смертен — не говоря о том, что подвержен болезням, страху, неуверенности в завтрашнем дне — может, и впрямь не стоит ничего усложнять? Может, задача искусства не в метафизической изощрённости — а попросту в создании красоты, дарующей человеку радость и утешение? Ведь если финал жизни известен заранее — ни для сопереживания, ни для воображения места уже не остаётся. Так не проще ли обойтись без драматических эффектов, и поставить во главу угла эстетическое наслаждение совершенством пропорций?

О том, что красота спасёт мир, человечество узнало вовсе не из романа Достоевского. Истина эта столь же стара, сколь, собственно, искусство. Ars longa, vita brevis — признавали древние. Но афоризм Гиппократа, дошедший до нас в латинском изложении Сенеки, изначально подразумевал иное прочтение. Речь шла не о том, что «жизнь коротка, а искусство вечно» — грек лишь констатировал, что искусство слишком велико, чтобы человек был в состоянии постичь его на протяжении своего недолгого пребывания на земле. Новый смысл в крылатую фразу вдохнула эпоха Ренессанса. Казалось бы, вот она — та самая красота, которая может (и должна) спасти мир! Уже создана! Недаром Достоевский в своих мытарствах не расставался с репродукцией «Сикстинской Мадонны». На практике обернулось сложнее и непредсказуемее. Творения титанов Ренессанса превратились из универсального инструмента по воспитанию душ и формированию вкуса в бренды. Неважно — торговые, идеологические, либо относящиеся к сфере «актуального искусства». Выяснилось, что Моне Лизе можно запросто пририсовать усики, а Венера Боттичелли идеально подходит к рекламной кампании по продвижению пены для ванн. Мы только-только начинаем понимать, что красота, созданная ради спасения мира, сама нуждается в спасении.

«Вечное искусство» странным образом оказалось беззащитно перед натиском берущего реванш утилитаризма. Он проявляет себя не только в низведении искусства до уровня подтекстовок к попсовым шлягерам или дизайна интерьеров, но и в превращении его в рынок — к слову, сопоставимый по доходности с торговлей оружием или наркотиками. Некогда Цветаева люто тосковала по сотворчеству читателя — которое, единственно, гарантирует поэзии долгую жизнь. Не говоря о надежде на понимание. Дело было в середине 30-х, в предвоенной Франции, когда казалось, что серьёзная, «высокая» культура уже никому не нужна. «Восстание масс», только что описанное в гениальной книге Ортеги-и-Гассета, произошло — и люди, некогда бывшие для всякого пишущего адресатами создаваемых произведений, превратились в «читателей газет». С появлением ТиВи, философии постмодернизма, а потом и интернета ситуация только ухудшилась.

Философия постмодернизма обернулся капитуляцией искусства, утверждавшего приоритет человеческой личности, самоценность индивидуума перед властью толпы. Беда в том, что толпа хотела уже не банального «хлеба и зрелищ» — она хотела творить сама. Обрела голос та «армия поэтов», которую в ужасе провидел Мандельштам. И этим не преминул воспользоваться в собственных корыстных целях институт кураторов — толкователей и деятелей рекламы в одном флаконе. Не так давно один простодушно проговорился: «Поэтом будут считать того, кого я на эту должность назначу». Вроде, можно лишь посмеяться: мало ли в мире чудаков с манией величия. На деле всё сложнее и печальнее. Волны «актуального самовыражения», заполонившие информационное пространство, лишают подлинных стихотворцев (а число их всегда невелико) шанса быть услышанными.

Одной из глубочайших утопий ХХ века стала идея превосходства критика (толкователя) над художником (творцом). Мы живём в мире посредников — и в этом смысле современный либеральный менталитет практически ничем не отличается от тоталитарного религиозного сознания. Кураторы и арт-критики объясняют, как следует воспринимать произведение искусства; эксперты-политтехнологи — чего ожидать от очередного судорожного телодвижения режима; профессиональные торговцы духовностью — как стать угодным Господу и снискать любовь Его. Мне это напоминает историю, бытовавшую в эмигрантском Париже 30-х годов. Вкратце она звучит следующим образом. Эмигрантские посиделки у Бердяева. Прославленный хозяин сыплет максимами, навроде: «Господу это неугодно…» — либо начинает какую-то мысль пассажем: «С точки зрения Господа…» Сидящий в углу язвительный Адамович, не выдержав, вопрошает: «Николай Александрович, Вам-то это откуда известно?» Анекдотичность истории не отменяет её жутковатого подтекста — восходящего к «Легенде о Великом Инквизиторе».

Увы, поэты и художники порой виноваты сами. Безмерное усложнение средств выражения с неизбежностью приводит к возникновению касты толкователей. Уже упоминалось, что искусство — по мысли Цветаевой — требует сотворчества, т.е. душевной работы читателя навстречу автору. Но подобное требование накладывает определённые обязательства и на автора. Как минимум, он не в праве декларировать творение, как энигматичную «вещь в себе»: я породил, а вы разбирайтесь, коли сумеете. Диалог — искусство двоих. Когда речь одного становится скушна и назидательна, либо темна и невнятна — собеседник вправе прервать разговор. К сожалению, разговор зачастую бывает прерван и когда речь заходит о вещах, для обсуждения неприятных или болезненных. Мы живём в мире, где искусство (похоже, окончательно) стало объектом потребления. А покупатель всегда прав.

Во времена советского детства и отрочества любая форма неангажированного творчества брезгливо именовалась «искусством для искусства». Полагалась занятием если не постыдным, то не очень достойным: формой эскапизма. Если не онанизма. Искусство (с большой буквы «И») считалось некой миссией, «высоким служением», а сам художник (поэт) — фигурой исключительной, едва не героической. Что представлялось довольно лестным и находило весомое подтверждение в исторической реальности: вспомним Сталина, вопрошающего Пастернака о Мандельштаме. Проще говоря: поэт в России был больше, чем поэт. Годы спустя мозги прочистила строка Бродского: «Искусство есть искусство есть искусство». Мысль, что стремление стать «больше чем» для него не только излишне, но и попросту губительно, вероятно, приходит с опытом. Смолоду всяк заворожен «штурмом и натиском». Но за романтической «штурмовщиной» грядёт похмелье, из которого считанное на пальцах число выходов. Либо смирить амбиции и «сыграть на понижение» — т.е. переквалифицироваться в потешающую, украшающую и ублажающую публику ремесленную «обслугу». Либо попробовать себя в роли «учителя жизни», что на практике удаётся единицам, а чаще чревато чудовищной карикатурой. Либо — вовсе уйти на дно.

Знаменитому философу, одному из отцов Франкфуртской школы Теодору Адорно принадлежит высказывание, что «Сочинять музыку после Освенцима — варварство». В другой редакции его слов вместо музыки фигурирует писание стихов. И то, и другое продолжает сочиняться по сей день. И дело отнюдь не в нашей толстокожести. Нормальная человеческая реакция — неудовлётворённость практическими результатами приводит к ревизии предшествующего опыта. Подлинный поэт подобен врачу: он выносит диагноз состоянию общества и (если хватит сил и разума) предлагает пути к излечению. Получается не у всех — порой лечение может пойти и во вред. Современная поэзия по преимуществу сосредоточена на иных задачах: вместо лечения (или хотя бы психотерапевтической поддержки) она занимается пластической хирургией, косметикой — а порой и вовсе массажными салонами или чесанием пяток.

Я не к тому, чтобы призывать к обличению язв современного общества — этот путь также губителен. Искусство и политика — вещи, не просто несовместные, по сути они — антиподы. Изначальная функция политики — разделение людей с целью дальнейшей манипуляции ими. Сказано: «Разделяй и властвуй». Задача искусства — как подмечено ещё Аристотелем — их коммуникация, объединение. Художник при этом может (и даже обязан) иметь гражданскую позицию. В ней он может быть прав, или ошибаться — его частное дело, к искусству практического отношения не имеющее. В качестве идеального примера можно вспомнить Данте. Ведь «Божественная комедия», в сущности — гигантский политический памфлет, по степени актуальности для современников сопоставимый с Солженицыным. Но кого из современных читателей волнует ныне правота гвельфов или гибеллинов?

Вопрошание Адорно по крайней мере имело под собой нешуточные основания: Освенцим, ГУЛаг, Хиросиму. Происходящее в искусстве у нас на глазах — вся эта «актуальная поэзия» или «новая искренность» — по сути, является идеей «обнуления», «перезагрузки» культуры. Подобная мысль могла возникнуть в головах, избалованных компьютерными играми — когда, в случае неудачи, можно попытаться пройти уровень заново. При этом она удручающе родственна и сбрасыванию классиков с парохода современности, и разрушению мира «до основанья, а затем...». Подобная «перезагрузка» не несёт в себе позитивного потенциала — он, похоже, направлена лишь на «перемену стола», а не на поиск путей выживания культуры в усложнившейся ситуации.

Рубеж тысячелетий стал для отечественной поэзии роковой вехой. Помимо миллениарного обострения, стихотворцам суждено было пережить гибель страны и привыкать к бытованию в новой реальности. Дело не в поимённом перечне замечательных стихотворцев, ушедших из жизни в эти годы — рано или поздно умирают все. Дело в том, что само писание стихов в какой-то момент стало представляться занятием бессмысленным. Уровень «белого шума», создаваемый бессчётной армией интернета, заглушил немногие голоса, пытающиеся транслировать внятную и выстраданную информацию. Тут нет ничего необычайного — мало кто из больших поэтов был услышан при жизни, обратных же примеров бесчисленное множество. Но раньше у пишущего оставалась хотя бы надежда на «провиденциального собеседника». В нынешней ситуации, когда само существование поэзии поставлено под вопрос, многие стихотворцы уже не в состоянии справиться с перспективой абсолютной глухоты. Ведь время, потраченное на писание стихов — украдено у жизни. Всякий пишущий идёт на этот выбор сознательно. Но если стихи заведомо лишены шанса когда-либо стать услышанными — потраченная на них жизнь лишается смысла. Жить становится незачем. Попытка проломить головой каменную стену подразумевает — пусть ничтожный — но всё-таки шанс на успех. Ватную стену проломить невозможно. И тогда смерть предстаёт едва ли не наилучшим выходом, последней отчаянной возможностью привлечь внимание к сказанному. «Умру — полюбите, а то я вас не знаю…» — горько пошутил Гандлевский.

Но не хочется завершать на надрывной ноте. И тут величайшим подспорьем пишущим становятся слова Блока, произнесённые в 1921 году на собрании, посвящённом гибели Пушкина – за полгода до собственной гибели:

«Мы умираем, а искусство остаётся. Его конечные цели нам неизвестны и не могут быть известны. Оно единосущно и нераздельно. Я хотел бы, ради забавы, провозгласить три простых истины:

Никаких особенных искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так; для того чтобы создавать произведения искусства, надо уметь это делать.

В этих весёлых истинах здравого смысла, перед которым мы так грешны, можно поклясться весёлым именем Пушкина».

Ничего более значимого о природе искусства, мне кажется, по настоящий день не сказано. Ибо в основе любой традиции (а в моём понимании «культура» и «традиция», «преемственность» — практически синонимы) лежит чувство благодарности. Извлечение стихов из Ахматовского «сора» жизни становится актом искусства, когда человеком, взявшимся за перо, движет чувство благоговения перед ней в любых проявлениях. В том числе — перед пресловутым «сором», ставшим катализатором к написанию стихотворения. Благоговение отнюдь не означает покорности и слепого безоговорочного приятия: это всеобъемлющее чувство может подразумевать всё, что угодно — вплоть до бунта против установившегося уродливого миропорядка.

В европейской поэзии очевидным подтверждением тезиса является одна из самых весомых точек отсчёта — книга Псалмов. Даже отключившись от сакральной составляющей, нельзя не обратить внимания, что главное место в ней занимают не молитвы, и не докучные жалобы — а хвала Творцу. Но акт творения является наградой сам по себе: Творец не нуждается ни в нашей признательности, ни — тем паче — в восхвалениях. Высшей — и единственно значимой формой — благодарности может стать лишь наследование эстафеты творчества. Не на эту ли преемственность намекает Микеланджело в фантастической фреске, украшающей потолок Сикстинской Капеллы?

Позволю себе перефразировать старую добрую латынь: “Vita brevis anima longa”.

И завершу затянувшуюся речь коротенькими стихами — как мне кажется, могущими служить посильной иллюстрацией к сказанному выше.

 

Ночь начинается под утро,

когда отсутствует Луна,

а небо дочиста продуто,

и каждая звезда видна.

 

Лиловым, розовым, зелёным

горит раскинутая сеть.

Я видел звёзды над Ольхоном.

Теперь не страшно умереть.

Спасибо.

Председатель Совета Новой Пушкинской премии писатель Андрей Битов.

- У позднего Толстого была такая запись в дневнике: «Гулял, в голову пришло две-три мысли, носил-носил в кармане и потерял». Вот приблизительно в таком состоянии я сейчас нахожусь. Поскольку я действительно приехал сюда специально из Питера, не из Италии, чтобы сказать что-то о Куллэ. И даже я проснулся накануне и стал писать в книге учета, у меня есть такая книга, кем-то принесенная из старого ЖЭКа, там линейки и приятно писать. Вот я там писал. Про Куллэ я хотел что-то сказать, а почему-то получилась «Заметка о Шекспире». Вот, не знаю, в чем дело.

Сейчас сидел когда на пресс-конференции, и лауреат сказал: какая-то вышла такая ссора – не ссора между ним и Цветковым, о том, кто больше – Данте или Шекспир. Вот тогда у меня что-то треснуло в голове уже совершенно в другом направлении, кто о чем говорит.

Дело в том, что культура, это все-таки масштабы и пропорции. И когда масштабы и пропорции перемешаны до той степени, в которой мы находимся, это называется бескультурьем. Поскольку действительно, кто был раньше, кто был позже, кто какого размера, и кто на каком языке писал, это все становится сложным. Для чего и нужен, по-видимому, эта почтовая лошадь просвещения – переводчик.

Почему можно снова и снова переводить Шекспира? - вот что меня занимало. А вот потому, что, по-видимому, у нас поздняя литература, в Великобритании она более ранняя. И сколько бы у нас не болталось этих 300 лет татаро-монгольского ига, по которым мы якобы отстали, по крайней мере, от Западной Европы, то столько же, хотя Пушкин нагнал 100 лет, столько по-прежнему разделяет Пушкина и Шекспира.

И я до сих пор не могу найти одну очень важную для себя цитату, когда я работал над Пушкиным и писал что-то по его поводу. - Только что я оговорился, здесь же оговорился – горе Годунова. Оказывается, мы говорили о «Горе от ума» и о «Борисе Годунове». А звучало совершенно созвучно. Так вот, горе Годунову, потому как Пушкин в это время сказал: «Когда я смотрю Шекспира, голова кружится».

Так вот, что такое Шекспир? - думал я, думая о Куллэ. И забыл о нем. Потому что я прочитал два сонета – один по-английски, другой по-русски, - в его новом переводе. Я знал, что знамениты переводы Маршака, что драмы переводил Пастернак. Пастернак переводил все-таки с немецкого, а не с английского. Маршак – ну, слишком гладко, он переводил на советский язык. Вот в чем все дело. А Шекспира надо переводить на русский язык.

Это очень сложно. Это очень невозможно. Вот в чем дело. Потому что происходит определенная трещина между тем, кто пишет, что пишет, сколько времени прошло и кому он это пишет. Это невосполнимо. Никакой переводчик, никакой комментарий этого обратно вам не вернет. Остается только трещина. Эта трещина говорит гораздо больше, чем попытка воссоздать текст.

Вот если переводчик проникается настолько, что он проваливается в эту трещину, может быть, он что-то сделает. Тут я, наконец, вспомнил все-таки одну мысль, которую потерял. Откуда тянется сама поэзия, чего она стоит человеку? Понимаете? Потому что профессия поэт, то, что было названо окончательно при советском строе, - это так омерзительно, так невозможно. Нет, такой профессии быть не может. Вот это бессмысленно.

Поэт – это рождение, а не профессия. Поскольку поэт - это рождение, это даже не призвание, не назначение, это именно рождение, оно случается исключительно редко. В случае Шекспира оно произошло, по-видимому. Как нам вернуть себе Шекспира? Значит, надо провалиться до дна и не подняться никогда. Вот где потерянная мной цитата из Пушкина – «заглянуть в Шекспира – голова кружится». Поскольку пропала трещина между Господом и личностью, пишущей слово. А у Шекспира не было этой трещины. Он ее сам провел между собою, между своей личностью и Богом.

Тогда я стал думать, а что же было до? И тогда термин пришел, наконец. - Покаянная поэзия. Покаянная поэзия и есть поэзия. Когда человек осознает свое место под Господом и свой размер по отношению к нему. Вот истинная культура. Вот истинная пропорция. И вот на этой пропорции возникает настоящий поэт.

Поэтому вся поэзия покаянна. И если ты настоящая сволочь, скажи про это. И про это говорили все истинные поэты. Потому что человек – сволочь. И это он должен знать. Он должен знать, какой он подлец и какой он подонок. И вот об этом написана, между прочим, книга, которую, возможно, читал и Шекспир. Это Библия. И там написано, какая человек сволочь. И там есть Псалмы Давида. Это образец покаянной поэзии.

От образца покаянной поэзии тянется мост. Он наверняка не знал армянского, скажем, Шекспир. Но был поэт Нарекаци. И он написал гениальные стихи покаянные, их знают только специалисты.

Покаянные стихи написал Шекспир. Это сонеты. И их надо так и понимать. Это вам не лейка забубенная. Это стихи человека, наконец-то, осознавшего свое место и свою пропорцию. Вот что такое, по-видимому, Шекспир. Поэтому заглянуть в него невозможно.

У Пушкина, по-видимому, последний цикл, с которым так возились в последнее время, так называемый Пасхальный, был покаянным циклом Пушкина.

Евгений Богатырёв.

- Спасибо, Андрей Георгиевич. Мне еще остается, и это моя радостная обязанность, поблагодарить всех тех, кто принимал участие в подготовке и в организации нашей церемонии. Конечно, Георгий Николаевич Василевич, вам низкий поклон. Александр Петрович Жуков, низкий поклон вам. Вере Жуковой, Кате Варкан, сотрудникам нашего музея. Мы старались сделать все, чтобы 12-я церемония у нас удалась. Будем готовиться к 13-й церемонии. Ну, а сейчас я приглашаю всех вас поднять бокалы за наших лауреатов.

С праздником! Поздравляем вас!