Первая церемония вручения Новой Пушкинской премии

Первая церемония вручения Новой Пушкинской премии прошла в музее А.С. Пушкина 31 октября 2005 года.

Заместитель директора Государственного музея А.С. Пушкина Наталья Михайлова.

- Первым лауреатом Новой Пушкинской премии стал выдающийся исследователь, наш друг, друг нашего музея - Сергей Георгиевич Бочаров.
Но, прежде, чем предоставить слово Андрею Георгиевичу Битову, который является председателем совета премии, я предоставляю слово Александру Петровичу Жукову, одному из учредителей этой премии.

Президент благотворительного фонда Александра Жукова Александр Жуков.

- Уважаемые друзья! Сегодня у нас замечательный вечер. И я хотел бы напомнить историю возникновения Новой Пушкинской премии. Однажды на юбилее одного из толстых журналов, где вручали и премии, как-то полуслучайно мы оказались вместе с Андреем Георгиевичем Битовым. И в процессе действа, которое безденежное было, возникла мысль - а почему же безденежное? Эта мысль развивалась дальше во время наших совместных поездок. В Вологодской области нашим фантазиям способствовали окружающие нас красоты и северные монастыри - Кирилло-Белозерский, Ферапонтов. В поездке в Петербург, в ахматовское Комарово, еще больше окрепла эта мысль. И наконец-то, когда к этой идее присоединились два музея - музей Пушкина, в котором мы сейчас присутствуем, и - музей-заповедник "Михайловское", то она приняла такой совершенно организованный вид.
И мне бы хотелось сейчас во вступительном слове выразить благодарность этим двум музеям, которые сыграли большую роль в подготовке сегодняшнего вечера. И естественным, четвертым усилителем весомости премии является Андрей Георгиевич Битов. Я надеюсь, что эта премия будет долговечной и стабильной.

Председатель совета премии писатель Андрей Битов приветствует Сергея Бочарова.

- Идея, что первые дипломы премий должны быть вручены не современным поэтам, какие они ни есть, а читателям Пушкина, не нова, но абсолютно никем не исполнена. Пушкина зачитали, а не прочитали. Пушкин для нас виден пятнами, как тень под деревом в солнечную погоду. Вошел он в общее сознание на уровне сказок и романсов, балетов и опер, оказался "прооперирован". "Простите мне этот жалкий смех", - как говорил Зощенко. Его творения истолкованы, но не прочтены. Их читают с выражением, обольщаясь музыкой или даже изяществом, но не глубиной. Глубина скрыта туманом комментариев. Слава текстологам 30-х, они хотя бы сохранили нам текст, без помощи компьютера разобрав слова и буковки. Но прав был Сталин - народу не нужен такой Пушкин. Он встал на полку непрочитанным. Сокровенному читателю стал доступен едва лишь - из качественного - золотой том Томашевского.
Бочаров не тонет в толкованиях текста, но видит скрытые от читателя звенья, да визг, да звон оков. Недавно я столкнулся с его профессионализмом. Я попросил его помочь мне в моих собственных изысканиях. Говорили мы по телефону от силы минут 15-ть. Я написал страниц уже 40, наверное. Он мне прислал две. Там было все, что было мне нужно. Вот эта способность отреагировать и на уровне профессионала, и на уровне понимания, она поразительна в этом человеке. Сегодня, когда на пресс-конференции отмечали его диапазон, он тут же сказал, что его интересует именно русская литература, а мировая - так… Из мировой у него был Сервантес, а потом Пруст. Но поскольку Пруст - это явный продолжатель и ученик Льва Николаевича, а русская литература вся пошла, по утверждениям хотя бы Федора Михайловича, тоже от Сервантеса, то это как раз и есть рамки русской литературы в том плане, в каком она мировая. Значит, от Сервантеса до Пруста, а в середине есть только русская литература. Вот это очень хорошие рамки. Они были совершенно подсознательно, по-моему, обретены этим человеком. Я думаю, что это правильный первый лауреат Новой Пушкинской премии, с чем его и поздравляю.

Ответное слово Сергея Бочарова.

- Спасибо учредителям этого дела, благородному фонду Александра Жукова, хозяевам этого замечательного дома Пушкина в Москве и святому Михайловскому.
Сегодня 31 октября, это день окончания "Медного всадника". Причем, не просто окончания. 31 октября Пушкин написал всю вторую часть поэмы "Медный всадник", 230 стихов, после чего успел перебелить весь абсолютно текст "Медного всадника" и поставил точку. И, как он обычно это делал, поставил последнюю дату - 31 октября, 5 часов 5 минут утра.
Вы знаете, этот день в разные стороны две пушкинских даты - в разные стороны календаря. Ведь 31 октября, как бы это было по пушкинскому, прежнему, старому календарю. Но если отсчитывать по календарю в другом порядке, то сегодня, между прочим, 19 октября, те самые 12 дней. Так что сегодня - две пушкинские даты.
Я написал несколько страниц для произнесения здесь, поэтому перескажу их сейчас. Что касается повода, который позволил нам сегодня здесь собраться, я понимаю это так, что наша филологическая работа получает признание как что-то того заслуживающее. То есть это не стихи и не проза, а вот такая филологическая проза признается литературой. Я бы хотел, чтобы это так называлось - филологическая проза.
Мы как-то выступали с Андреем Битовым и меня представили критиком. Он внес поправку, он сказал: не критик - писатель в критике. Мне это ужасно понравилось тогда и очень мне польстило. Я к этому времени выработал формулу самоопределения такую - литературоведение как литература. И пытался оправдать эту формулу таким рассуждением, что филология - это тоже литература, филолог - это тоже писатель, потому что он работает со словом сам. Он не только имеет дело с тем словом, которое он исследует, то есть с чужим литературным словом какого-то писателя, он и возится с собственным словом. И если он не будет работать сам с собственным словом, то может быть, он и будет литературоведом, но филологом он не будет. А это не то же самое, потому что филология - это занятие древнее, а литературоведению в его нынешнем виде - не больше одного столетия.
Но, подумав так, что наше дело - это тоже литература, я вспомнил, между прочим, сцену из "Войны и мира", где наши солдатики русские жалеют пленных французиков и говорят о них: ну что же, ведь тоже люди. И вот мы - тоже литература, тоже люди. Можно сказать так и о нас с сожалением.
Место филолога, действительно оно такое промежуточное. Мы находимся как бы между литературой и наукой, и в обе стороны нам приходится все время оправдываться. Нужны ли мы самому писателю? В этом есть большое сомнение. Это действительно непонятно. Вот Бахтин говорил, что писатель, художник не предназначает то, что он делает, для литературоведов, он не приглашает к своему пиршественному столу литературоведов. Но наверное, и Пушкин не приглашал к своему столу пушкинистов. Но Пушкин был очень внимателен к критике, сам вступал на это поприще и писал в одном из своих текстов о себе в третьем лице, что как было бы интересно нам всем узнать, увидеть Пушкина, разбирающего трагедию Хомякова, и вообще сделать читателей участниками в критических беседах творцов. И ведь в истории русской критики лучшими критиками и читателями собственной литературы были сами творцы. Например, идеальным читателем "Повестей Белкина" остается до сих пор Лев Толстой. Или знаменитое письмо Достоевского о "Пиковой даме". Но филолог действительно ведь тоже читатель, но странность его положения в том, что он такое свободное и праздное занятие, как чтение, превращает в профессиональное дело. Это действительно как-то очень странно - филолог должен оставаться ученым, оставаясь читателем. Не так-то просто и вообще мало кому из филологов это удается. А если он еще хочет, как я сейчас пытаюсь сделать, навесить на себя в каком-то смысле репутацию писателя - ну это вообще как бы испанский король.
Я начинал в 60-е годы, когда была история с физиками и лириками, и филолог проходил по части лирики, который и был по слову поэта, которое мы все помним, в загоне. И действительно, фигура филолога была довольно пренебрегаемой фигурой, и общественной роли не имела тогда. А вот в 70-80-е годы, между прочим, в те самые годы застоя, довольно быстро все стало меняться. Перераспределение ценностей в общественном сознании происходило, и филолог стал выдвигаться на какое-то более интересное место в общественной жизни. Он стал выходить на положение человека, который нужен современности.
И тогда было сказано известное слово Аверинцева о филологии как службе понимания. От бесчисленных повторений слово это стало общим местом и штампом, но ведь сказано оно было очень интересно и широко. Филология как служба понимания не только литературного текста, но и как служба понимания вообще. Просто служба понимания как такового. То есть филология на каком-то очень важном оказалась месте в этом деле понимания в целом. Вообще надо сказать, что эпоха застоя была, с моей точки зрения, более сложной и глубокой эпохой, чем предшествующие 60-е. Потому что на некотором как бы покое после бурных 60-х можно было задуматься о неких более общих вещах, чем литературные тексты. Например, о том, что случилось с нами в XX веке, что мы, как мне кажется, и сейчас понимаем плохо. Когда-то в одном письме своем Тютчев написал, что Россия погибнет от бессознательности. И, в общем, наша история так или иначе это подтверждала потом, после него. Хотя в то же самое время Тютчев сказал, что умом Россию не понять. То есть сказал две такие разные вещи одновременно. И вообще - что сейчас происходит, я, например, понимаю далеко не достаточно. Вообще в каком-то смысле, это что-то вроде национального слова - такое понимание задним числом. Слишком часто это в нашей истории так происходило.
И вот в эти застойные годы встала задача понимания более общих вещей, чем литература, литературные тексты. И одновременно совершенно новый интерес к литературным текстам, к литературе, всяческая поэтика и прочее. И стала выдвигаться фигура филолога именно тогда, как бы вместе и одновременно, потому что просто пришло время понимания вообще. И филология выдвигалась на какое-то странное место, что-то вроде такого передового отряда этого самого понимания, самых общих вещей через филологию.
Мне очень горько, что сейчас с нами нет Александра Павловича Чудакова, моего старого друга и замечательного филолога, с которым мы договаривались встретиться здесь, и он как бы шел сюда уже, и не дошел. Так вот последний его грандиозный замысел был тотальный, как он его называл, комментарий к "Евгению Онегину". И последний наш телефонный разговор был об онегинском бобровом воротнике. Работа такая миниатюрная одновременно, тщательная и грандиозная. И уверяю вас, что путь и переход этого чистого искусства филологического к вопросам куда покрупнее есть эта служба понимания на разных этажах, но та же самая служба понимания.
Если в фигуре филолога, как я сейчас пытался сказать, встречается читатель с писателем, то и третий участник литературной ситуации, герой литературы, не совсем в этой фигуре чужд. Простите, что здесь несколько слов о себе. Просто я сам во впечатлении моих читателей попадал в положение такого героя. У меня по случаю книги "Сюжеты русской литературы" были хорошие рецензенты. И вот в одном случае автор книги был назван "очарованным странником по художественным мирам" (это такой, к сожалению, тоже покойный ныне Владислав Анатольевич Свительский из Воронежа). А другому рецензенту автор напомнил рассказчиков, хроникеров из романов Достоевского, которые курсируют из дома в дом, связывая разных людей и разбираясь с ними. А если сравнения расшифровать, то связуя, как героев Достоевского, разные события художественные, авторов, произведения в общем пространстве литературы (Мария Наумовна Виролайнен так вот сумела прочитать мою книгу). И мне такие сравнения нравятся.
Прошу прощения, что вот несколько слов о себе, но, на самом деле, я совсем не о себе хочу сказать. Я хочу воспользоваться случаем и сказать как бы похвальное слово филологии как национальному делу.
И в заключение несколько строк из Пушкина. Андрей Георгиевич сейчас на пресс-конференции, когда был задан вопрос о пушкинском духе и о том, умеем ли мы читать Пушкина, он советовал читать не зачитанные стихи Пушкина, которые мы еще не знаем наизусть. Так вот, всего несколько строк из малоизвестного пушкинского стихотворения. Это перевод из "Гимна к пенатам" английского поэта Роберта Саути. "Примите гимн, таинственные силы!" и далее об этих таинственных силах.

Они дают мне знать сердечну глубь,
В могуществе и немощах его,
Они меня любить, лелеять учат
Не смертные, таинственные чувства,
И нас они науке первой учат:
Чтить самого себя.

Не о себе опять-таки, поверьте, пожалуйста, а о филологии как царице гуманитарных наук - вот ей чтить самое себя.
Спасибо.

Сергея Бочарова поздравляет Юрий Чумаков, Новосибирск.

- В 1944 году в Саратове Григорий Александрович Гуковский говорил, что явление Льва Толстого и его творчества настолько изменили состояние мира, что даже туземцы с острова Таити, не знавшие об его существовании, стали иными. Эти слова вспомнились через 20 лет, когда я прочел маленькую книжку Сергея Георгиевича Бочарова о "Войне и мире". Тогда мне представилось, что я прикоснулся к звену, продолжающему воздействию великой книги, и что это зависит не только от ее автора, но и от читателя, записавшего свое впечатление и понимание.
Уже тогда, кажется, было видно, что Сергей Георгиевич ощущал литературоведение как литературу. Его филигранное теоретическое мышление органически сопрягается с исторической аналитикой самых разнообразных авторов и текстов. Ему многое доступно с сохранением безупречного художественного вкуса. Сергей Георгиевич пишет и о мыслителях, критиках, коллегах по литературному цеху. Не для каждого филолога подобный диапазон проходит безнаказанно. Иные рискуют оказаться поверхностными. Но в нашем случае - все наоборот. Сергею Георгиевичу подвластно множество поэтических миров, которые он схватывает в подробностях и в цельностях. Однако, важнее всего, что, уходя в чужие пространства, он не только не теряется там, но, напротив, постепенно, раз за разом, все более собирает собственное лицо, свою ни с кем не сравнимую самоценность.
Сегодня мы не случайно присутствуем при вручении Новой Пушкинской премии. Наряду с другими великими именами - Пушкин, его эстетический космос, занимает совершенно особое место в теоретических филологических занятиях Сергея Георгиевича. В приближении к Пушкину оттачивается его стилистика и методология. Он различает интерпретацию и понимание, предпочитая последнее, он склонен к герменевтическим ходам, не разводя мысль на полюса, не утверждая ни одну крайность как абсолютно верную. Его суждения всегда тонки, изящны и модальны. Его мысль о Пушкине широка и разветвленна. Ему близка формула Аполлона Григорьева: Пушкин - заклинатель и властелин многообразных стихий. Излагая спор Достоевского и Леонтьева о Пушкине, Сергей Георгиевич отмечает односторонность и упрощение их позиций, особенно Достоевского, сравнительно с синкретным видением Григорьева. Ему принадлежит виртуозное описание Белкина, который показан, как колебание между призраком и лицом, как присутствие в повестях без своего слова и голоса. Он является вместе с Ириной Сурат автором очерка о жизни и творчестве Пушкина.
При этом, говоря о занятиях Сергея Георгиевича, нельзя пройти мимо серии статей о Евгении Онегине, поистине являющихся средоточием его пушкинизма. Первая статья "Форма плана", 1967, произвела переворот в понимании "Евгения Онегина", так как роман в стихах впервые предстал как неразрывный мир автора и героев.
Из более поздних работ назовем "О возможном сюжете "Евгения Онегина", где Сергей Георгиевич показал, что неосуществившийся между героями драматический сюжет, в котором они потеряли друг друга, как бы взят в кольцо неосуществившимся идеальным возможным сюжетом их отношений. Возможность понята Сергеем Георгиевичем как реальность особого рода, где жизненный порыв несбывшегося превышает реализованное в наличной действительности.
В жизни самого Сергея Георгиевича Бочарова, в безостановочной деятельности его научно-теоретической и поэтически-философской мысли будто переплелись реальный и возможный сюжеты и масштабы. Не являясь человеком авансцены, не стремясь в лидеры научного направления или школы, не собирая вокруг себя последователей и учеников, он на наших глазах уже развернул и продолжает развертывать неисчислимые потенциалы духа. Так малый остров едва виден на поверхности океана. Но взгляните иначе, и вы увидите гигантскую вершину подводной горы, высунувшейся из одной стихии в другую.

Сергея Бочарова поздравляет Борис Аверин, Санкт-Петербург.

- Я впервые прочел статью Сергея Георгиевича, когда был студентом последних курсов. У меня до этого было два кумира: Михаил Михайлович Бахтин и Наум Яковлевич Берковский. И вот третьим стал Бочаров. Статья его называлась удивительно - "Характер и обстоятельства". - Как "Война и мир". Не научное название. И с первых же строк на меня повеяло вот то самое дуновение свободы, внутренней свободы, которая есть самое яркое качество и Пушкина, и тех исследователей Пушкина, к которым и относится сам Бочаров. Тогда дело заключалось в том, что это были 60-е годы и железные принципы марксизма. Они были столь тверды, что поколебать их было невероятно трудно, хотя мы и пытались. А эта знаменитая теория "типичные характеры в типичных обстоятельствах"? И вот с самого начала, со второй страницы, эта формула громилась до самого конца, причем с такой степенью убедительности и с такой откровенностью. Кстати, к слову, говорили, - занимался ли Бочаров зарубежной литературой? Вот эта статься об истории русской литературы вся практически построена на материале зарубежной литературы, начиная от мифа и с Прустом, конечно. Русской литературы там было меньше.
Вот после этой работы имя Бочарова стало известным сразу же, а потом с Бочаровым случилось то, что он стал народным учителем. Хотя выступать публично он не любит, всякое интервью для него - это мука. Но, тем не менее, он народный учитель, потому что кроме Бахтина, книга которого "Поэтика Достоевского" вышла четыре раза, только книга Бочарова стала филологическим бестселлером, она тоже была издана четыре раза. И я точно знаю - "Война и мир" и "Преступление и наказание" уже многие-многие годы студентам преподаются только по Бочарову. Имеется в виду, конечно, хороший учитель и хороший студент. Так что вот такова роль - как наше слово отзовется. Вот так оно отозвалось. Потому что Бочаров воспитал как минимум два поколения, хотя сам об этом и не знает. Наверное, до сих пор не знает, это знаем мы - те люди, которые имеем отношение к школе, к университету. Это нам очень хорошо известно.
И вот эта самая искренность и абсолютная внутренняя свобода - они мне стали понятны, когда я познакомился, относительно недавно - восемь лет назад, с Бочаровым. Очень часто писатель, поэт, мыслитель гораздо глубже в своих произведениях, чем в жизни. Это нормально - когда человек пишет, он всегда выше самого себя. А вот Бочаров оказался и в жизни не менее интересным, чем в своих сочинениях. Потому что у него есть качество, которое всегда вызывает изумление - он удивительно любопытен. Ему интересен мир, интересен человек, интересна природа, интересна архитектура, интересна музыка. Причем, чем бы он ни занимался, он тут же хочет это знать абсолютно. Вчера мы смотрели кинофильм - он тут же стал звонить специалистам, узнавать, в каком году этот фильм поставлен, главный герой где потом играл. Вот такой интерес к жизни, вот это "люблю пытать жизнь", испытывать, проверять, изучать - и  делиться этими своими знаниями. Вот получился такой гармонический человек.
Вообще в историческую справедливость я не верю, как и большинство, наверное. А вот присуждение премии, первой Пушкинской премии Сергею Георгиевичу Бочарову, я считаю исторически справедливым.

Сергея Бочарова поздравляет Мариетта Чудакова, Москва.

- В Пушкине есть нечто, что отделяет его от всех наших замечательных писателей и делает его интимным для нас. Так получилось, что Пушкин не стал тем мировым достоянием, которыми стали Достоевский, Чехов и Толстой. Его невозможно, так оказалось, перевести, сделать, чтобы все поняли и почувствовали то величие, которое каждодневно, общаясь с ним, чувствуем мы. Он так и остался, в общем, русским гением.
Пушкинская премия присуждена первым Сергею Георгиевичу Бочарову и тут задумываешься не только над тем, что всем присутствующим ясно, - насколько  тонкий филолог, насколько человек, чувствующий текст, получил эту премию. Хотелось бы сказать несколько слов об особых чертах его личности. Это трудная задача - в России быть русским. Она не всем по плечу. И я бы сказала, все меньше по плечу многим. Такое у меня впечатление. И вот родившись в России и всю жизнь живя в России, я видела в полноте только два русских национальных характера. Но это, конечно, личное мое восприятие. Это был Александр Павлович Чудаков и Сергей Георгиевич Бочаров. Особенно интересно было наблюдать их вместе, в застолье. Сквозили какие-то грани этого неопределимого характера, национального характера в лучшем смысле слова. И когда начинаешь думать, что это такое, что именно присуще Сергею Георгиевичу? И вот - особая толерантность, особая широта подхода к предмету, незлобивость, та внутренняя свобода, которой учил Пушкин. Небоязнь, что тебя куда-то запишут не туда.
Сейчас очень модно слово "стабильность". Такое даже глуповатое, может быть, несколько слово, но в то же время оно что-то выражает - вот эта незыблемость чего-то основного, а, вместе с тем, способность к поразительным, непредсказуемым взлетам. Сергей Георгиевич не тот человек, про которого можно сказать: ну, мы знаем уже, что он может написать. Вот вся суть в том, что мы не знаем. И мы не знаем даже, что он скажет в следующий момент. За это, Сережа, спасибо. Надеемся еще читать тебя, слушать, и ты нас будешь удивлять и дальше.

Сергея Бочарова поздравляет Наталья Михайлова.

- Дорогой Сергей Георгиевич! В этот день мне хотелось бы адресовать вам стихи Пушкина:

Не всякого дарует счастье,
Не все родятся для венцов.
Блажен, кто знает сладострастье
Высоких мыслей и стихов!
Кто  наслаждение прекрасным
В прекрасный получил удел
И твой восторг уразумел
Восторгом пламенным и ясным.