Тринадцатая церемония вручения Новой Пушкинской

Тринадцатая церемония вручения Новой Пушкинской премии прошла в Москве в музее А.С. Пушкина 26 мая 2017 года. 

 
Директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырёв.
- Добрый вечер, дорогие друзья. Я с радостью и с удовольствием приветствую вас в московском музее Пушкина. 
Мы начинаем уже 13-ю церемонию вручения Новой Пушкинской премии – традиционно 26 мая. И этот праздник начинает череду торжеств, посвященных Пушкинскому дню России, дню рождения Александра Сергеевича Пушкина. 
В этом году Специальный Диплом «За служение истории российской словесности» получает директор музея-усадьбы «Остафьево» - «Русский Парнас» Анатолий Семёнович Коршиков. Поздравить и сказать слово о нашем дипломанте я хотел попросить Геннадия Викторовича Вдовина, директора музея-усадьбы «Останкино».
Директор музея-усадьбы «Останкино» Геннадий Вдовин.
- Добрый вечер, уважаемые друзья. Музей место замечательное, потому что можно не путаться в определениях «господа» или «товарищи» – можно сказать «друзья», «коллеги». Любой, пришедший в музей, – друг и коллега. 
Хочу заметить, что, согласно древнегреческому эпосу и мифологии, у людей, у животных, у кораблей, у музеев, у заводов, у любых институций есть судьба. Мало у кого она состоит только из побед. 
Остафьево было местом счастливым. Остафьево как социальная институция, как музей, было местом несчастным. И когда несколько десятилетий тому назад Остафьево снова стало музеем, все про себя подумали: при распыленной коллекции, при загубленных памятниках, при разоренном коллективе? - напоследок власти просто решили зачать еще одного, ну, если не мертворожденного ребенка, то ребенка-инвалида, которого долго будут водить на ходунках, а потом лечить. 
Так оно не случилось. И это счастье. И виновник этого – Анатолий Семёнович Коршиков. 
Мы познакомились тысячу лет назад. Я опущу сантименты, но все-таки скажу, что он пришел ко мне в «Останкино» к молодому наглому до жути боящемуся всего 33-летнему директору и спросил: а как надо работать? И так, я знаю, он обошел многих моих коллег. Несмотря на его чины, звания, несмотря на его опыт, несмотря на то, что он был много старше – и по-людски, и по карьере, и по-мужски - он не стеснялся спрашивать, не стеснялся задавать вопросы и спокойно воспринимал мои ответы, когда я говорил: а черт его знает, как это делается, сам еще буду разбираться. 
И вот за несколько десятилетий из тонущего крейсера, из обреченной ржавой шхуны с пробоинами, повторяю, с распыленной, с похищенной коллекцией, с уничтоженным коллективом, с практически разрушенным памятником сделано чудо. Чудом называется крейсер «Остафьево» - один из самых успешных сейчас музеев московской агломерации. И заслуга в этом капитана этого корабля, я думаю, капитана гвардии первого ранга,  потому что вот сейчас, при присвоении этой награды, он явно получит капитана гвардии первого ранга - Анатолия Семёновича Коршикова. 
Обладатель Специального Диплома «За служение истории российской словесности» директор музея-усадьбы «Остафьево» - «Русский Парнас» Анатолий Коршиков.
- Дорогие друзья. Я признателен Гене Вдовину. Действительно, целая вечность, наверное, прошла, когда я пришел к нему первому, и он мне искренне советовал, как надо и как не надо, и порой отвечал на вопросы: а я и сам не знаю. 
Но я ему признателен за те первые уроки познавания и узнавания музейной жизни. Он удивительно правильно сказал о том, что вообще шансов у «Остафьево» не было. Если уж в 1996-97-м годах министерство пыталось дважды принять решение о закрытии, считая, что невозможно реанимировать музей с такими огромными утратами, а затем, оно же и нас поддерживало. В декабре 2016-го года дворцовый комплекс - площадь более 5 тысяч квадратных метров – музей-усадьбу «Остафьево» коллектив музея сдал. Но сдал не только коллектив. Если уж говорить откровенно, рядом с нами были мои коллеги – директора музеев, хранители, которые знали, понимали, поддерживали «Остафьево». Ибо «Остафьево» - это Николай Михайлович Карамзин. Его «История Государства Российского», которую он писал 12 лет в усадьбе, о которой говорил, что «Остафьево достопамятно моему сердцу, здесь прошли лучшие средние года моего века в тишине страстей мятежных». И мы просто обязаны были восстановить, возродить «Остафьево». 
Поэтому сегодня вот эта награда, которую я держу в руках, - это, безусловно, награда коллективу. Но и награда всем тем, кто любит наше отечество, о котором писал Николай Михайлович Карамзин, всем тем, которые уважают нашу историю, берегут ее. Всем тем, для которых мы открыли единственный в России музей Николая Михайловича Карамзина. 
На самом деле Остафьево - это целый комплекс. Это карамзинская березовая роща, это мемориальные дубы, это кабинет, это дом, это памятник, установленный Карамзину в 1911 году, это 11 экспозиционных залов, в которых развернута выставка «Карамзин. Жизнь и труды». 
Я хочу пригласить всех, кто сегодня здесь присутствует, кто не был у нас, или кто был, но давно, – приезжайте, мы постараемся вас не разочаровать. Спасибо вам большое. 
Евгений Богатырёв.
- Дорогие наши гости. У нас сегодня премия необычная. В этом году мы присуждаем две премии «За совокупный творческий вклад в отечественную культуру» - поэту Ивану Фёдоровичу Жданову и художнику Борису Асафовичу Мессереру. 
Давайте вручать награды лауреатам, используя русский алфавит. Поэтому начнем со Жданова. Представить Ивана Фёдоровича Жданова готов лауреат Новой Пушкинской премии прошлого, 2016 года, поэт Виктор Куллэ. 
Поэт Виктор Куллэ.
- Когда в 1986-м я приехал в Москву, чтобы поступать в Литинститут, едва ли не первыми литературными именами, услышанными в недрах общаги, стали имена поэтов-метафористов: Жданова, Ерёменко, Парщикова. Их обсуждали активно, равнодушных не было. Ошеломлял разброс оценок. Кто-то полагал, что всё это лукавый выпендрёж, за которым ничего не стоит, кроме желания литературного скандала — кто-то с ума сходил от восхищения и подражать пытался. Почитав манифесты теоретиков — Кедрова и Эпштейна — что такое метафоризм (или, как ещё говорили, метаметаметафоризм, метареализм) я так и не понял. Но стихи Жданова и Ерёмы полюбил. Сегодня пользуюсь предоставленной премией возможностью в этой любви признаться.
Одним из общих мест едва ли не любого критического высказывания о стихах Ивана Жданова является подспудное сетование на чрезмерную усложнённость его поэтики — вероятно, по данному (достаточно поверхностному) признаку, он и был причислен некогда к когорте метафористов. Но метафорика — сколь бы изощрённой она ни была — сама по себе значит не столь много. Это лишь один из инструментов в арсенале стихотворца: пусть и неимоверно действенный. Заворожённость формой — тем паче: формой дерзкой, небывалой (или хорошо забытой) закономерна для юности. Но для того, чтобы стихи провоцировали вчитывание в них, открытие в них — годы спустя — каких-то новых поводов глянуть на автора и на себя, читающего, под новым углом зрения — магия формы и даже энергетика стиха вполне могут стать помехой.
Припоминается следующая смешная история (кажется, от Андрея Сергеева слышал). Ахматовой кто-то рассказывал об итальянских «герметистах» — Квазимодо, Монтале, Унгаретти, Саба — сетуя, что это такая неимоверно сложная, сознательно запутанная как ребус поэзия, по сравнению с которой даже Эзра Паунд или Элиот прозрачными кажутся. Она выслушала — и, как водится, величаво ответствовала: «Степень сложности не имеет значения, если сам автор твёрдо знает, что он хотел сказать». Вот с этим — наличием в стихах авторского послания миру — в так называемой «новой поэзии», прорастающей на пепелище постмодерна, на моей памяти всегда были проблемы. Как правило, послание это сводилось либо к самозабвенному интересничанию («гляньте на меня: какой я внезапный, сложный, непредсказуемый, противоречивый какой!»), либо — к отчаянному воплю («мне плохо! услышьте меня! поймите меня! полюбите меня!»). Идеологически ангажированные формы писания в столбик оставляем за скобками — в них-то как раз проблем с наличием авторского послания нет. Проблема в ином: в качестве — или степени свежести — оного.
Попытки вглядеться в стихи Ивана Жданова именно с этой точки зрения — авторского мэссиджа — я, если честно, не припомню. О нём написано чрезвычайно много: и статей, и диссертаций — но, насколько я в состоянии судить, речь идёт исключительно о вещах формальных (лингвистических, интертекстуальных, компаративистских).
Между тем, для меня Жданов интересен, в первую очередь, умением с неимоверной органичностью, с некоторым чуток эксцентрическим изяществом соединять вещи, на первый взгляд несоединимые: неимоверную открытость опыту всей мировой поэзии, её космосу — и стойкую, беззащитную, угрюмую любовь к родным местам. По факту рождения на Алтае он уже был обречён на сопоставление с Шукшиным, с наличием строгих крестьянских нравственных норм и некоего лёгкого, игрового мужицкого лукавства. В духе Клюева что ли. Попадание в столицу, участие в экспериментальной литературной тусовке только подчёркивает аналогию. Тем паче, это принесло славу и нешутошное признание — не только отечественное, но и мировое. Жданова активно переводили и продолжают переводить на многие языки, он служит неиссякаемой поживой для филологов и литературоведов — по большей части западных славистов, чем доморощенных. Но — повторюсь — речь неизменно идёт о вещах формальных. Которые, как в математике, для поэзии необходимы, но недостаточны.
В этом смысле — не как в стихах сказано, а о чём в них сказано — нынешний лауреат по сути ещё не прочитан. И в этом — залог долгой жизни написанного им. Ибо настоящий поэт до конца, до донца прочитанным не бывает. Даже в изученном вдоль и поперёк Пушкине — сидящий здесь Андрей Георгиевич не даст соврать — стоит чуток сменить оптику, открывается вещи поразительные.
Вот и в поэзии Жданова, на первый взгляд вызывающе герметичной, адресованной узкому кругу продвинутых ценителей, при непредвзятом взгляде обнаруживается много неожиданного. Прежде всего — она практически лишена тотальной иронии, которую неизменно метафористам приписывали. Ирония — по определению Роберта Фроста — это «нисходящая метафора». Жданов, наоборот, работает на восхождение, преображение в процессе написания стихотворения себя самого, homo scriptum — доверчиво подразумевающее, что и вчитавшийся в сказанное им может возвыситься духом. Это — в чистом виде — гимническая поэзия. И подспудным её камертоном является Пушкинский призыв не заниматься самовыражением, либо самоутверждением за счёт читателя, не изощряться в игре в бисер — но именно пробуждать лирой чувства добрые. Ровно поэтому как прошлогодний лауреат Пушкинской премии, я искренне рад сегодняшнему её присуждению моему другу и собрату Ивану Жданову. Горд возможности сказать с чистой совестью: «Пост сдан!» — его за мной следом принимает достойнейший.
Председатель Совета Новой Пушкинской премии Андрей Битов.
- С Иваном, Ваней, мы познакомились, вместе с Мессерером и Беллой в 1988-м году, когда нас отправили в Данию. Кстати, это была первая советская делегация. Потом многие, более поздние люди, приписывали себе такую, первую, историю, я знаю. Это была совершенно независимая команда вполне живых и несоветских пьющих людей. Мы со Ждановым, по-моему, пробовали подраться, но у нас не получилось. Потом вышла дружба. Но короткая, поскольку он - в одном углу империи, я - в другом. Но, когда он бывал в Переделкине, он живал и в моей семье. И мой младший сын, который тогда был маленьким, всегда говорил, что знает двух поэтов – Ваню Жданова и Пушкина. Сыну было тогда 2-3 года. Сейчас это уже 30-летний балбес, бездельник, а его мамы уже нет на свете. Вот такая печальная история. Но я счастлив, что Ваню мы выцарапали из оккупированного, я не понимаю кем, древними греками? - Крыма. 
Лауреат Новой Пушкинской премии 2017 года «За совокупный творческий вклад в отечественную культуру» Иван Жданов. 
- У Пушкина есть такое интересное выражение: «Несчастье – хорошая школа. Но более лучший университет – это счастье». Вот, как хочешь, так и понимай. На самом деле, конечно, можно понять с точки зрения бытового, такого простого соотношения - неурядиц или там, наоборот, каких-то случаев везения. 
Можно понять как причисление себя к какому-то большому такому упитанному преизбытку существования какого-то целого общества. Но, ты же себя отождествляешь, значит, ты в некотором смысле патриот. 
А можно понять более в таком духовном смысле - с точки зрения христианства. Всепоглощающая сторона христианства. Вам вообще понятно, что я говорю? Вот. - Поэтому, как-то кажется довольно странным, что это, как это так? А как же тогда страдать надо? Достоевский-то вышел тоже из христианства. Гоголь прошел мимо этого тоже, скажем, раздвоения или бинарности.
Ну, я долго вас утомлять не буду. Просто скажу, что даже вот такие вещи в наше время воспринимаются как шокирующие, если в них внимательно вглядеться. А это было все-таки сказано, сами понимаете насколько давно. И насколько Пушкин был соответствен сам по себе этому своему выбору. Чему он все-таки был больше привержен – счастью или несчастью? 
С нашей-то точки зрения – счастью. Потому что он нас одарил. А у него, конечно, судьбина-то была горькая. Потому что погиб. Ну, на этом, пожалуй, я кончу. 
Я еще должен высказать слова благодарности. Так что, спасибо. Как-нибудь донесу, своя ноша не тянет. 
Евгений Богатырёв.
- Поздравить Бориса Асафовича Мессерера хотел бы писатель Евгений Попов. 
Писатель Евгений Попов.
- Чтобы не наговорить лишнего и не пуститься в старческое словоблудие, я приготовил свой текст на бумажке и  сейчас зачитаю его вслух, как это практиковали  бывшие коммунисты и  все другие бывшие начальники страны.
Итак. Цветущая сложность Бориса Асафовича. 
Для меня высокая честь представлять просвещенной публике Бориса Асафовича Мессерера, блистательного и видного гражданина Российской Федерации, сделавшего для своей страны гораздо больше, чем она для него.
Его книга – это дар Белле Ахатовне и родине, как бы ни было опошлено пропагандистами это хорошее слово, родина.
Мне не нужно напоминать вам, в какой сиятельной семье вырос Борис Асафович, двоюродной сестрой которого была великая Майя Плисецкая, а отцом гениальный Асаф Мессерер, чья слава была столь велика, что он был изображен вместе с сестрой на конфетах, которые так и назывались «Асаф и Суламифь».
Несть числа театральным постановкам Бориса Мессерера и другим его работам типа памятников, акварелей, картин, скульптур, перфомансов. «Цветущая сложность его» общеизвестна. 
Однако главное на сегодняшний день событие его жизни – это встреча с Беллой Ахатовной Ахмадулиной.
Равно как и для нее, смею заметить, не имея на то санкции. Их гордый земной союз в условиях развитого социализма  и советской власти? которую оба они ненавидели, такую подлую  власть не оправдывает, но как-то позволяет относиться к ней снисходительнее, чем она того заслуживает. Тем более  что этой власти уже нет, а есть власть уже другая.
Эта прекрасно  изданная книга не только памятник эпохе, но и любви. Не случайно дамы всей  страны обливаются слезами, читая ее, отчего продажи книги растут, как бамбук. Мессерер по праву был принят в Русский ПЕН-центр.  Он – писатель.
Личная моя благодарность Борису Асафовичу еще и в  том, что он не погнушался заняться  моим воспитанием дикого сибиряка, читавшего в 18 лет Джойса. Многому научил он меня своим примером «короля богемы». В частности, правильно есть кильку – не целиком, а изящно разделывая ее ножом и  вилкой.
А моя читательская благодарность не только автору,  журналу «Октябрь», редакции Елены Шубиной, Александру Жукову, Ирине Алексеевой, Дарье Масеевой, но и всем другим, кто имеет отношение к появлению этого печатного  чуда, работа над которым заняла шесть с лишним лет.
 
Андрей Битов.
- Борис, эта премия, безусловно, отмечает пропущенное всеми и 80-летие Беллы. Потому что это 80-летие, между прочим, 1937-го пресловутого года, в котором родилось довольно много народу. Это год Красного быка, Огненного быка. И там, как яички, один за другим, появились люди в силу, может быть, отчасти, закона о запрещении абортов 1936-го года. Ну, во всяком случае, начиная с января месяца стали появляться люди, которые потом станут поэтами. 
Например, начинает этот список ленинградский поэт Владимир Уфлянд, которого не все знают кроме Бродского, который однажды написал маленькое эссе «Страна Уфляндия». Было чем восхищаться. Молодому поэту Бродскому от более старого, на три года старше, поэта Владимира Уфлянда, понимаете? И вот нынешний наш спонсор Жуков до сих пор рвет на себе волосы, если они у него остались, и говорит: «Я пропустил Уфлянда, чтобы успеть дать ему премию». Вот, понимаете, такие люди, как яички, они рождались и рождались. 
Вот и первые поабортники родились чуть ли не в один день. Чуть ли не в один день родившиеся Распутин, которого уже нет, а Россия любит любить мертвых, ему чуть ли уже не памятник поставили на родине в честь 80-летия. Но пропустили Владимира Маканина, замечательного писателя, который, по крайней мере, написал два шедевра покруче, может быть, многих писателей. Это «Ключарёв и Алимушкин» и «Голоса». Вот это невнимание, оно неприлично. 
Потом, тихо-тихо, приходит Белла. Беллу уже все знали, но знали особенно те, кто до сих пор слышит ее голос, видит ее стойку, помнит ее образ. Так что я не уверен, что все читают ее глазами, а читают ее памятью. 
А Боря сделал все для сохранения этой памяти. Он в эту стойку поставил и памятник, и, как я говорил уже, подсунул под нее в постамент книгу. Это серьезная работа. Вот он отметил 80-летие Беллы, которое опять было заслонено знаменитыми похоронами, где человек улегся рядом с Борисом Леонидовичем по собственной воле. Вот пусть они и выравнивают свое величие. А Беллу поднял Борис Мессерер. Вот, что я хотел сказать. 
А дальше, кстати, тоже небесполезные люди рождались. Вампилов, например. Он, по-моему, первым погиб, утонул в озере. Единственный, действительно, может быть, гениальный драматург. Потому что драматурги не появляются. Поэты появляются, прозаики появляются, но драматургов в принципе нет. Родиться драматургом - это сложная история. Так вот, родился драматургом Вампилов. 
И между прочим, там можно всех напихать в этот 1937-й год. Но я не считаю, что это такой самый страшный год, потому что 1929-й был не менее страшным и тоже дал кучу великих рождений. И 1918-й с 1919-м были не менее страшными и тоже дали много рождений. 
Получается странная история, - чем страшнее история, тем больше рождается людей, которые оправдают эпоху. Вот 1937-й год оправдан этими рождениями. 
А заканчивают этот год, например, Аверинцев в декабре и, как ни странно, последним оказывается Высоцкий. В январе. Он последним быком и является. И он совершил единственную, со своим великим социально-народным чутьем, единственную ошибку: «Но родился я точно порочно, по указу от 37-го». Не было указа от 37-го. Он от 36-го. Иначе бы он не родился. 
Вот вам рамочка от Уфлянда… Я ее пробежал бегло, но она заполнена на каждом месяце великим рождением. Вот, как обеспечивает природа будущее нашей литературы. 
Лауреат Новой Пушкинской премии 2017 года «За совокупный творческий вклад в отечественную культуру» Борис Мессерер.
- Я счастлив сегодня здесь быть. Видеть ваши лица, благодарить вас за то, что вы сегодня пришли. Ну, уже как бы все сказали. А история создания этой книги такова. Шесть с половиной лет назад из жизни ушла Белла - 29 ноября 2010 года. Это тяжелейшее переживание, которое не надо никому пояснять, люди через такое многие проходят. Все проходят, так или иначе. И вот в том отчаянии, в котором я находился, тем не менее, я единственный для себя путь возможный увидел в том, чтобы сохранить и донести ее образ и слова, которые я знал, до вас, до читателей, до всех людей. И увидел в этом способ только написать какие-то воспоминания о ней. 
Когда молодые литераторы спрашивали Беллу, присылая ей свои стихи или литературные произведения, - писать им дальше или не писать, есть у них талант или нет его? - она неизменно отвечала: писать надо только в том случае, если вы не можете не писать. 
И я почувствовал в себе вот это неодолимое желание запечатлеть события жизни, которые произошли со мной. Технически я к этому не был подготовлен, потому что я никогда ничего не писал. И кроме всего поколение мое хуже соотносится с компьютером, и вся книга написана мной от руки. Это, вы понимаете, какой труд. 
Здесь присутствует Ира Алексеева, замечательная, которая мне помогала. Даша Маслеева, которая мне очень в этом способствовала. Катя Гоголева еще помогала. Вот, благодаря помощи Иры Алексеевой, в первую очередь, она перекладывала то, что я писал, помогала мне, доделывали этот текст, дорабатывали на компьютере. И это был неотрывный и непрестанный труд в течение шести лет. 
Дело в том, что вообще мне пришла мысль говорить о Белле, как-то донести до вас ее… То, как она говорила о себе, о своей юности, о первых годах жизни, то, что она помнила и ее воспоминания об институтских годах и более зрелые воспоминания отдельные, то, как она сама это формулировала. А потом уже замечательные ее высказывания о великих поэтах - об Александре Сергеевиче Пушкине, Михаиле Юрьевиче Лермонтове и тех, кого она любила, своих великих предшественниках – Марине Цветаевой, Анне Ахматовой, Осипе Мандельштаме, Иване Бунине, ну, и Чехове, конечно. Вот эта плеяда была у нее всегда на памяти. И Белла обладала замечательным даром, изумительным, говорить о них легко, непринужденно, как о части даже и своей, может быть, жизни. Но, конечно, о них, о том, как они проживали и как они существовали на белом свете, об их самоотверженном труде, о великих художественных свершениях, которые они сделали. 
Иногда мне люди говорили: господи, а что такого Белла сказала о Пушкине, ведь это же  общеизвестно. Но вот именно то, как легко, органично, блистательно она говорила о Пушкине… Битов это, в первую очередь, наверное, знает и ценит, потому что он много сил посвятил Пушкину, и о других поэтах, это было потрясающе. Потому что так легко сказать и вместе с тем глубоко и непринужденно-артистично - это абсолютный дар. 
Вот, у Булата есть такой рассказ, там о Лермонтове он пишет. Что когда он учительствовал в школе в Калуге, ему поручили урок провести о Лермонтове. И он думал, что легко расскажет школьникам что-то о поэте, а на самом деле тут же запнулся и очень с большим трудом продолжил этот урок. Потому что за тем, чтобы так легко, органично и прекрасно говорить об этих людях, надо очень много знать, переживать и восхищаться ими. Это особое качество. 
Книга создавалась странно, хаотично. Может быть, в этом даже какое-то достоинство тоже можно усмотреть. Когда я написал уже большой кусок о Белле, кто-то из редакторов мне сказал: «А что вы пишите о Белле? О себе напишите, кто вы такой хотя бы, чтобы люди знали». Потому что Беллу знают все, а меня не знает никто. И вот для того, чтобы это сделать, я стал писать о себе, о своих родителях и также о художниках. Потому что я писал сначала о писателях, о друзьях. А потом мне тоже и внутренний голос добавил, сказал: «Сам-то ты кто - ты же художник. Пиши о художниках». И я стал писать о художниках. Об Александре Григорьевиче Тышлере, Артуре Владимировиче Фонвизине, ну, и о своих друзьях-современниках, кто на меня оказывал влияние, - много имен. 
И вот так стихийно создавалась эта книга, которая завершилась очерком о том, как Белла писала в Тарусе, как она ждала замечательное стихотворение «Звук указующий». Когда первые дни после московской суеты прошли, она ходила по паршинской дороге и слышала этот божественный голос, ждала появления знака свыше. Это называлось для нее «звук указующий». Вот, дождавшись этого звука, она начинала, как безумная, писать день и ночь, день и ночь. И каждое стихотворение датировано определенным числом. Там, предположим, 31 марта. А уже на следующий день, 1 апреля, она могла написать «вослед 31 марта», и писать стихотворение уже 1 апреля. И так далее. Это неизбывный поток творчества, который длился четыре зимы – 1981-й, 1982-й, 1983-й, 1984-й годы. Ну и, такие всплески и безумие творческого порыва ей сопутствовали, она замечательно входила в это творческое состояние. 
Вот так делалась эта книга. Сейчас я благодарю вас за внимание. Благодарю вас за то, что так вы любезны и широки, мне эту премию вручая. Спасибо больше и членам жюри, и всем вам, пришедшим сегодня сюда. 
Евгений Богатырёв.
- Позвольте мне выполнить государственное поручение. И с разрешения главного виновника, я это сейчас исполняю. 
«Председатель правительства Российской Федерации, 27 мая 2017 года. 
Лауреату двух государственных премий Российской Федерации, премии правительства Российской Федерации в области культуры Андрею Георгиевичу Битову. 
Уважаемый Андрей Георгиевич. Примите мои сердечные поздравления с 80-летним юбилеем. Вас, знаменитого писателя, человека редкой интеллигентности и таланта, по праву считают современным классиком. Романы, рассказы, повести, очерки, эссе, созданные вами, стали настоящим событием в литературе. И не только в российской. Они в полной мере отражают вашу авторскую и гражданскую позицию, поражают своей глубиной, тонкими философскими наблюдениями, яркими образами и нестандартным взглядом на жизнь. Ваши книги пользуются большой любовью у думающих читателей, ведь в них, помимо блестящего русского языка и увлекательных сюжетов, есть ответы на самые важные вопросы, которые волнуют людей. 
Желаю вам здоровья, вдохновения и всего наилучшего. 
Дмитрий Медведев». 
Андрей Георгиевич, позвольте вам вручить этот адрес вместе с букетом, который передан из Белого дома.