Вечер памяти Андрея Битова и прощание с Новой Пушкинской премией.

Вечер памяти Андрея Битова и прощание с Новой Пушкинской премией.

27 мая 2019 года.
 
Атриум Государственного музея А.С. Пушкина. 
Выставка фотографий Юрия Роста «Андрей Битов».
 
Журналист Юрий Рост. 
- Эти все фотографии сделаны в период от 50-летия Битова. Там есть одна фотография, где Андрей Георгиевич такой гордый, смотрит, и у него рука на плече и мы знаем - чья. И это только в день 50-летия могло быть снято. И дальше на протяжении 30 лет я снимал много раз Андрея Георгиевича. Его очень интересно снимать, потому что он необыкновенной красоты бывает, а иногда он бывает совершенно другой - такой одинокий, потерянный, потом вдруг - опять сильный. На этих фотографиях присутствует его жизнь в какой-то степени. А на самой первой фотографии присутствует рука Люды Хмельницкой (актриса). Покажи, Люда, руку. Вот эта рука присутствует. 
Директор Государственного музея А.С. Пушкина Евгений Богатырёв.
- Сегодня день рождения Андрея Георгиевича Битова. Мы прожили с ним 15 лет, с ним и учредителями  Новой Пушкинской премии – предпринимателем Александром Петровичем Жуковым, директором заповедника «Михайловское» Георгием Николаевичем Василевичем. Георгий Николаевич просил всем кланяться, но не смог приехать, начинаются юбилейные Пушкинские дни. 
Словом, все 15 лет 26 мая, а это день рождения Александра Сергеевича Пушкина (по старому стилю), был абсолютно Андрюшин день - вручали Новую Пушкинскую премию. И это был канун его дня рождения.
Сегодня мы будем прощаться с Пушкинской премией и мы понимаем, что Пушкинская премия без Андрея невозможна - в том формате, в котором она была. И мы - с Сашей Жуковым (А.П. Жуков, президент Благотворительного фонда Александра Жукова, учредитель Новой Пушкинской премии), с Георгием (Г.Н. Василевич, директор Пушкинского Заповедника «Михайловске», учредитель Новой Пушкинской премии), с Верой (В.Г. Жукова, директор Благотворительного фонда Александра Жукова), и с Катей (Е.Ю. Варкан, исполнительный директор Новой Пушкинской премии), мы это понимаем. Наверное, будет что-то другое. Что будет другое, мы обязательно придумаем, и в этих стенах всегда будет звучать Пушкинское слово. Но точно ясно, в последнее 15-летие, которое началось в 2005 году, когда первая Новая Пушкинская премия родилась именно здесь, она дала еще один ярчайший всплеск нашей с вами Пушкинской традиции. Для Андрея было это чрезвычайно важно - этот проект, как сейчас принято говорить, а на самом деле - дело, которое он придумал, а мы подхватили. Вручение премии проходило всегда здесь очень торжественно, очень тепло, очень радостно. И мероприятие незаметно переходило, как все мы очень хорошо знаем, в поздравления, потому что 27 был день рождения Андрея. 
Сегодня наш вечер будет вести Юрий Михайлович Рост. Совсем, кажется, еще недавно все мы вместе радовались - здесь открывалась юрина выставка, посвященная 75-летнему юбилею Андрея. Всего лишь совсем ничего, семь лет назад. 
У нас не было задачи повторить эту выставку. У нас есть задача напомнить вам и дать возможность еще раз поговорить с Андреем… Юрий Михайлович, спасибо тебе большое, что ты эти фотографии даришь нашему музею. Они являются, думаю, ценнейшим фондом, одной из важнейших ценностей нашей культуры конца XX и начала XXI века. 
Мы начинаем наш вечер традиционно  концертом. Прозвучит любимая программа Андрея Георгиевича. Руководитель ансамбля «Орфарион» Олег Худяков. 
 
Концерт. (См. Музыкальный архив)
 
Евгений Богатырёв.
- Юрий Михайлович Рост, ведущий нашей сегодняшней церемонии. 
Юрий Рост.
- Спасибо большое, что вы пришли. Правда, это очень хорошо. Прошло полгода с ухода Андрея. И уходил он зимой, как-то вот так вот неприкаянно. А сейчас весна, май. Он очень любил этот день, потому что это Пушкинский день, ведь старый стиль, новый стиль, он занимался этой нумерологией и получалось, что они чуть ли ни в один день родились. И вообще Александр Сергеевич тут присутствует, это очень важно. А я думаю, что ближе друга у Битова, чем Пушкин, не было. 
Он все время с ним общался. У него было много друзей, и здесь присутствуют старые его друзья - Бориса Асафовича Мессерера я вижу, Великанов, Попов, - но я не буду всех перечислять, потому что кого-нибудь забуду, и дети тут присутствуют, Аня и Андрей, но его самого нет. Он присутствует в наших душах. 
Андрей Георгиевич не был коллективным человеком.  Несмотря на то, что он долгое время возглавлял Пен-центр. Это была такая обязанность. Ну, ему надо было, наверное, быть главным, потому что он ощущал себя, он пропускал эпитет там «великий», но   русским писателем конца XX века. А я скажу: большим, великим, каким хотите, - время определит. 
Андрей создал очень крупную литературу. И, я думаю, что  никаких памятников кроме книг, которые он написал, ему и не надо. Ну, так, знак. 
Я хочу вам сказать, что сегодня день рождения Битова. И сегодня день рождения и день смерти Пушкинской премии. День рождения и день смерти – один день. День приезда, день отъезда. И я хочу поблагодарить человека, который возбудил всю эту штуку. Благодаря Андрею, благодаря музею 15 лет продержали эту премию и наградили большое количество достойных людей честной литературы. 
 Я хочу представить слово Жукову. Вот он эту премию поддерживал, передерживал, как говорят на ипподроме, то есть содержал. И благодаря ему эта премия существовала. 
Президент фонда Александра Жукова Александр Жуков, соучредитель Новой Пушкинской премии.
- Мне хотелось подвести некоторые итоги 15-летней деятельности, которую провели учредители - фонд наш во главе с моей супругой Жуковой Верой Григорьевной и Пушкинские музеи, один, это тот, в котором мы сейчас находимся, и музей-заповедник «Михайловское» и замечательный его директор Георгий Васильевич. Василевич в свое время обеспечил двухнедельную поездку наших победителей в «Михайловское» и этим сильно повысил статус премии. 
Я даже листочки взял отметить прямо по годам историю нашей премии. 
Во-первых, у нас не было ни жюри, ни конкурсов, премии вручались Советом учредителей. Председателем Совета был Андрей Георгиевич Битов. И в результате обсуждения у нас кристаллизовались номинанты, а потом лауреаты, которые и получали премию. 
Было две номинации. «За совокупный творческий вклад» мы вручали «маститым мастерам», которые уже доказали весомость в российской культуре. Вторая - «За новаторское развитие отечественных культурных традиций». Это были молодые ребята, которых мы поддерживали. Я лично считал, что это одно из основных наших дел, мы должны были поднимать молодежь, давать базовую подложку для дальнейшего взлета. 
Первым лауреатом был в 2005 году замечательный исследователь русской и западноевропейской литературы Сергей Бочаров, который, к сожалению, уже не с нами. В 2006-м лауреатами названы поэт Юрий Кублановский и прозаик Алексей Лукьянов из Соликамска, писатель Вячеслав Пьецух и Дмитрий Новиков, Петрозаводск, в 2007-м году были отмечены. В 2008-м премию получили поэт Глеб Горбовский, Петербург, и литературный критик Валерия Пустовая. В 2009-м году - прозаики из Петербурга Валерий Попов и Олег Сивун. В 2010-м - филологи Ирина Роднянская и Валентин Курбатов, Псков. В 2011-м - переводчик Вера Мильчина и прозаик Эльдар Абузяров, Нижний Новгород. В 2012-м году награда присуждена поэту и издателю Владимиру Салимону и прозаику Аде Самарке, Киев. Премия 2013 года отметила поэта Ольга Хлебникова. В 2014-м - поэтов Светлану Кекову, Саратов, и Алексей Кудрякова, Екатеринбург. В 2016 году премия присуждена поэту Виктору Куллэ. В 2017-м - поэту Ивану Жданову, Крым, Алтай и художнику Борису Мессереру. 
Таким образом, Новая Пушкинская премия имела широкий охват как в пространстве, так и по возрастным категориям. И это, я думаю, было хорошим явлением нашего проекта. 
Мы вручали кроме премии  еще специальные дипломы. «За достоинство и верность русской литературе» вручен в 2009-м году Мае Рыжовой из Челябинска. 
Геннадий Опарин, Тульская область, замечательный совершенно человек, отмечен за установление памятника Репейнику и последнему произведению Льва Толстого «Хаджи-Мурат».  Огромный камень он приволок незнамо откуда, из Чечни. 
Удивительный человек и Александр Сёмочкин (Ленинградская область). Диплом «За возрождение усадьбы Рукавишниковых-Набоковых в Рождествене и создание Музея Станционного смотрителя в Выре».  Это истинный подвижник русской культуры, которому - не нужно ничего-ничего, только сделать так, чтобы наша культура сохранялась и развивалась. 
Наталья Михайлова, сотрудник музея Пушкина тоже замечательную работу сделала по разработке и осуществлению концепции Дома-музея Пушкина Василия Львовича на Старой Басманной. 
Нельзя не сказать особо о музыкальном сопровождении, сейчас мы услышали концерт, замечательно исполнили последнюю вещь («Пляска фурий» Евстигнея Фомина), просто совершенно. Андрею Георгиевичу эта вещь очень нравилась. 
И эту работу по поиску музыкального репертуара и многое другое Екатерина Варкан все время проводила. Она превратилась в настоящего исследователя.
От себя лично я выражаю большую благодарность учредителям премии Евгению Богатырёву, Георгию Васильевичу - за активную и творческую поддержку премии, за предоставление этого великолепная зала, где мы постоянно встречались и где все лауреаты получили заслуженные награды. 
А также весь персонал, который обеспечивал проведение церемоний без всяких эксцессов. А также директора фонда Веру Жукову, Екатерину Варкан, которая проделала замечательную работу. Я просто перед ними преклоняюсь. 
Но ничто не вечно под луной, все рано или поздно заканчивается. Но с другой стороны, меня обнадежила речь Евгения Анатольевича о том, что в некоем формате все может быть возрождено. Да, после ухода Андрея Георгиевича в том формате, в котором это было, мы не можем продолжать, это естественно. Но в неком другом формате это было бы нормально. Поэтому, хотя на данном этапе Новая Пушкинская премия прекращается, но, как говорится, король умер - да здравствует король! Надеюсь, что она будет возрождена. Спасибо вам всем! 
Евгений Богатырёв.
- От себя еще хочу добавить особую благодарность Александру Петровичу Жукову. На самом деле такого творческого партнерства, как это происходило с Александром Петровичем, с Верой Григорьевной у нас в музее, в общем, и не было. Мы в течение 15 лет прекрасно вместе  работали, спорили, много обсуждали, находили общий язык и стали большими друзьями. И я абсолютно убежден в том, что наша дружба благодаря Новой Пушкинской премии,  благодаря Андрею Георгиевичу остается навсегда. Спасибо, Саша, большое. Спасибо, Вера. 
Юрий Рост. 
- Богатырев все время выступает. Я чувствую себя Медведевым при Путине. 
Я хочу вам сказать, что должен был прийти Григорьев. Я не вижу его, но я хочу сказать два слова об этом человеке, о Владимире Григорьеве. Это один из немногих людей, которые в руководстве книжными делами и вообще при власти, который очень любил Битова, очень ценил Битова и очень участвовал в судьбе, во всяком случае, литературной. Благодаря Григорьеву была издана такая ненумерованная, я бы сказал, серия, которую можно назвать почти полным собранием сочинений. 
 Я не могу сказать, что он был другом Битова, потому что Битов был очень щепетильный в отборе, но тут есть человек, которого я могу со всеми основаниями назвать его другом. Это Борис Асафович Мессерер, которого я прошу выйти сюда к нам и сказать столько слов, сколько он захочет. А остальные - по 5 минут. Дискриминация будет у нас. 
Художник Борис Мессерер. 
- Дорогие друзья, я хотел бы, чтобы вместе все сегодня сосредоточились на чувстве любви к Андрею Битову. Он этого заслуживает в высшей степени.  
Когда-то я прочитал в книжке Эжена Фромантена о Мемлинге, художнике. Он сказал, что слова со времен Мемлинга так захватаны, что ими уже нельзя выразить прелесть того, что он делал. 
Андрей Битов писал совершенно блистательные эссе, предисловия, которые абсолютно меня поражают - об актерах Мариинского театра, о танцовщиках или о труде писателя, сидящего в кабинете, все виртуозны. И даже в тех случаях, когда чувствуется и понимается, что он уже не в силах подробно писать о ком-то, кто его просил написать, даже как бы отмахиваясь от задачи, потому что нет времени и нет прямой идеи, даже эти небрежные заметки – вскользь - меня всегда поражали, потому что они насколько точны,  виртуозны и вместе с тем раскрывают существо того, что он хотел бы хотя бы вскользь сказать об этом человеке. И меня эти наброски просто поражали.  
Я, конечно, не говорю о серьезных книгах - «Пушкинский дом» и другие, где он виртуозен. И главное, любовь к Пушкину… Конечно, я говорю обычные вещи, вы все это знаете, но любовь к Пушкину затмевает все и очень много говорит о Битове. Это как бы исчерпывает его суть. Потому что великий человек тянется к великому человеку. И это настолько не случайно, настолько закономерно, что надо склонить перед этим голову. 
Сегодня я не хочу делать доклад о творчестве Битова, все равно это поминки - так или иначе. На поминках рассказывают что-нибудь смешное. Я расскажу такую историю причудливую, не осуждайте меня за нее. Как-то мы ехали с Битовым из Петербурга в Москву в железнодорожном вагоне в «Стреле», тогда еще «Сапсана» не было. И всю ночь мы, понятно, что выпивали, понятно, что говорили, и должен  сказать, мы перевозбудились от сказанного и не спали всю ночь. Продолжаем выпивать, продолжаем философствовать. Философствовал Битов изумительно. И, приехав в Москву, урывками поспав, мы пошли к Андрею Битову - он жил напротив Ленинградского вокзала на Красносельской - с единственной задачей, конечно, выпить пива или что-то такое сделать, чтобы полегчало. И это была такая навязчивая идея уже. 
И когда мы вошли к нему в квартиру, меня осенило, ударило в голову: я понял, что я забыл рукопись, сценарий, в единственном  экземпляре который был, забыл в вагоне. Я едва переступил порог и сказал: «Андрей, со мной случилась ужасная вещь, мы… я… забыли рукопись уникальную». И это трагедия, потому что где же взять еще  оригинал. Забыли. Я понял меру ответственности и добавил: «Андрей, я не могу ни съесть ничего и ничего другого, я должен идти на вокзал, я должен как-то ее попытаться найти». И тут сказал Андрей совершенно поразившую меня фразу: «Я пойду с тобой».  Это меня совершенно пронзило, поразило и мы пошли на вокзал, ничего так и не выпив и ничего не съев. Конечно, поезд «Красная Стрела» куда-то ушел. Мы расспросили, куда надо пойти, куда надо поехать до этого поезда. И вот нам сказали, что надо ехать на электричке и через остановку какую-то там можно уже искать этот поезд, там на путях он стоит. 
Мы сели на эту электричку. Мне казалось, что мы ехали бесконечно долго, оказалось, всего одну остановку, но просто, видимо, нервы были так напряжены, что так показалось. И мы вышли на каком-то полустанке непонятном, перед нами были какие-то зады вокзальной и привокзальной жизни. И бесконечные поезда, они стояли на запасных путях. И мы пошли по этим путям со смутной надеждой найти «Красную Стрелу». И шли по каким-то буеракам, каким-то кочкам, каким-то стрелкам, шпалам, железкам каким-то - немыслимый путь. Битов подвижнически вел себя. Я от отчаяния вел себя так, а он от солидарности. 
И вдруг… Темно-бурого, какого-то кирпичного цвета стояла «Стрела». Это был по счету какой-то десятый поезд. А мы все время ныряли под днища вагонов, искали, и поезда  были зеленые. И вдруг эта кирпичная «Стрела». Просто осенило нас: неужели… И мы пошли вдоль состава, и в какой-то момент я понял, что вот это и есть наш вагон, потому что номер совпадал. Все было задраено. Тем не менее, я взял какой-то кирпич, постучал в днище вагона. И вдруг проводница, улыбающаяся проводница, с которой мы ехали вместе, открыла нам дверь. Высокая подножка, там же нет перрона, высоко она была. Я спросил. И вдруг она мне приносит эту рукопись. Ну, счастью моему не было предела. Я сказал: «Битов, спасибо, ты сегодня героически себя вел… Пойдем куда-нибудь». 
И мы вышли на перрон, и там была какая-то странная пивная... Вы не художники, но вы оцените. Янтарного цвета пиво и сине-зеленый интерьер этой пивной. Это был дивной красоты, можно сказать, натюрморт или интерьер. Мы выпили по две кружки пива янтарного, божественного и вышли в город. И оказалось, что мы всего лишь на площади Рижского вокзала. То есть, мы уехали очень недалеко, но мера приключения было так сильна, что мы забыли все на свете от счастья, стали вычислять, куда бы нам пойти дальше, нашли эту цель и уже ей следователи. 
Я могу очень много таких историй рассказывать. Одну еще все-таки скажу, одну короткую историю, характеризующую очень Битова, говорящую о нем очень много. 
Как-то он пригласил нас с Белой прийти на передачу по телевидению «Линия жизни», по-моему, и сказал: «В 7 часов машина приедет, будьте готовы. Это необходимо сделать». И мы ждем: 7 часов, проходит полчаса, близится к 8 часам – никакой машины нет. Начинается девятый час. Белла советует мне позвонить, узнать, может быть, что-то произошло. Я говорю: «Не буду я звонить, это его просьба, почему же я буду звонить-то? Он просил». Девять часов. Я звоню все-таки - и вдруг он оказывается дома. Я говорю: «Андрей, что случилось? Ты дома? Мы же с 7 часов тебя ждем. Где ты?» Он говорит: «За мной тоже не пришла машина». – «Ну, и как же быть?». Он сказал великую фразу, очень его характеризующую. Он сказал: «Может быть, рассосется как-нибудь?». 
Оставляю эту загадку вам решать. Я просто старался передать обаяние и очарование Битова, еще раз его вспоминая. 
Юрий Рост.
- Мне кажется, сейчас уместно услышать самого Андрея Георгиевича. Есть проект Павла Крючкова «Звучащая поэзия» и он записал два стихотворения, собственных стихотворения Битова, которые читает Битов. 
 
Заместитель главного редактора журнала «Новый мир» Павел Крючков, литературный критик, звукоархивист, музейный работник.
- Добрый вечер. Ну, вот ровно 15 лет тому назад здесь неподалеку, в Доме ученых с помощью Александра Петровича Жукова, между прочим, мы представляли проект «Звучащие поэзия». Это такое совместное детище было с журналом «Новый мир», где я работаю. 
И в этот день, это был октябрь 2004-го года, представили 10 дисков. Зал был невероятный, я просто сейчас вспоминаю. Мне Олег Чухонцев сказал, что такой зал он видел последний раз много-много лет назад. Приехал и Андрей Георгиевич. А за год до этого как-то в разговоре, даже не за год, за два, в разговоре с поэтом и моим другом, он здесь, замечательным Виктором Куллэ, я обнаружил, что я совершенно не знаю Битова-поэта. И Виктор дал мне книжки, две  поэтических книжки Битова. И в какой-то момент в Переделкине мы разговаривали. Я говорю: «Андрей Георгиевич, давайте попробуем записать пластинку». Он говорит: «Я совершенно не представляю, как это сделать». – «Ну, никак. Вот мы придем, сядем, как выйдет – так выйдет». 
И мы пришли, сели. Между стихами он рассказывал какие-то истории. Мы записали большой диск. Он пока не выпущен.  Неизгладимые у меня воспоминания об этом дне. Помню, что после  стихотворения «Лестница» он заплакал. А потом мы пили какую-то ужасно вкусную водку и Битов учил меня заедать ее перепелиными яйцами. Все это как сон сейчас вспоминается. И вот сейчас устроители предложили попробовать показать ту запись. 
Этой записи никто не слышал. Я выбрал два кусочка по три минуты. Вот один послушаем сейчас. Если будет возможность, послушаем и потом, в конце вечера, второй. Если Юрий Михайлович  сочтет возможным. Я только скажу, что сегодня я в редакции попросил найти мне единственный номер «Нового мира», в котором публиковались стихи Битова, и с изумлением увидел, что это июньский номер за 2005 год. И в нем есть стихотворение, восемь строчек. Называется «Перед аудиозаписью». 
Стихи, заведомо плохие,
Ты не боялся записать,
Ко мне приходят дни другие,
Их “Не дано предугадать”.
 
Предлог, казалось бы случайный,
Вдруг превращается в урок.
Не шевели покрова тайны
И не разгадывай намек.
19 декабря 2003 года, Краснопрудная». 
 
В конце трека, который мы сейчас услышим, это ровно три минуты, он читает это стихотворение совершенно в другой редакции, но, по-моему, как-то пронзительно подходящее к сегодняшнему дню. 
 
 
Юрий Рост.
- Живой голос все-таки дает ощущение присутствия очень сильное. 
Я хочу сейчас предоставить слово человеку, которого Битов любил читать. Битов не всех любил читать. Он писал довольно много предисловий, потому что его просили, но иногда даже и не читая, а так… Он обладал таким уникальным свойством, таким умом, он вообще был одним из умнейших людей нашего времени. И я помню, на 50-летии не было никаких торжеств, а просто в ЦДЛ он сел на стул на сцене или в кресло и два часа разговаривал. Это было что-то совершенно незабываемое. Поэтому ему было довольно просто написать вообще, по поводу - хорошего человека. Но были люди, которых он любил читать и читал. И одним из этих немногих людей был замечательный ленинградский писатель, петербургский писатель Валерий Попов, которого он вообще любил. 
 
Писатель Валерий Попов.
- Да, можно сказать, что мы с Битовым были как братья, но как братья-драчуны, которые все время что-нибудь не одинаково понимали и очень часто спорили и ругались и доказывали. И это правильно. Все должны быть разные. Вот, вспоминаю Битова, сколько можно вспомнить. Потрясающий... огромный пласт интеллигенции, которая досталась ему по наследству, лучшие представители Ленинграда. Потом, талант. И какой-то совершенно дикий от каких-то степных предков характер - совершенно мощный,  бесстрашный, неуправляемый. Говорить, было ли бы все это, то есть он, если был бы у него толерантный, тихий, спокойный, удобный характер?  Никогда. Всего этого он достиг совершенно своим нравом, иначе не назовешь. Это очень много - иметь нрав. Нрав очень… очень не у всех. 
И дружил он с такими только людьми, тоже бесстрашными, которые его поймут и поддержат. Вот сказали, что дети присутствуют, я немножко подумал, все-таки расскажу, как он дружил. 
Он однажды приехал в Комарово в «ахматовскую будку» на праздник, который устроил Александр Петрович (Жуков), и говорит: «Слушай, а где-то здесь Глеб живет Горбовский». Я говорю: «Да». И отвел его на самый край участка, они с Глебом обнялись. Ну, я отошел, думаю: ну, вот, сейчас они, наверное, плачут. Когда я вернулся через полчаса, натюрморт такой: Горбовский душит Андрея, а Андрей приставил вилку к глазу Горбовского. И вот в такой позе дружеского объятия они застыли. Это не было ни в коем случае выражением неприязни или какой-то такой дележки, нет. Это просто был их быт. Это люди, которые показывали, что они ничего не боятся. Они ничего не боятся. Пожалуйста. Пожалуйста, глаз. Пожалуйста, души меня. Пожалуйста. Мы ничего не боимся. 
Вот этот его характер, нельзя его забывать. Это двигатель, которого нет у нас. И у нас нет людей, которых бы боялись. А его боялись. Вот сейчас бы, если бы он был, многое было бы в культуре не так бессовестно, понимаете? Вот его боялись, он был мощный персонаж. Он столько сделал. И вот он вилку держал перед глазом Горбовского. И именно Горбовскому отдал одну из первых Пушкинских премий. Глебу Горбовскому, своему яростному врагу, добился, чтобы была премия Глебу, который, как говорится, не подарок. Глеб тоже начудил много за эти годы и в тот год особенно. Битов говорил: «Дать Горбовскому. Дать Горбовскому». Прорычал и все ему удавалось. 
Он сделал Пен-клуб. Потрясающее собрание. Туда приходили… лучшие люди, лучшие лица. И я сейчас сочувствую моему другу Жене Попову, которому это хозяйство досталось и как трудно уже этим управлять. Андрей своей яркостью держал все это. 
И вот другой персонаж. Однажды я на кладбище в Комарове встретил Александра Петровича Жукова - у могилы Ахматовой. Саша приехал и посмотрел «ахматовскую будку», это разрушенное помещение, и сказал: «Я починю это». И  потом, теперь, каждый год, и мы сейчас его ждем, Александр Петрович устраивает ахматовский праздник 23 июня перед «будкой», которую он воссоздал из праха. 
А тогда, Жуков вернулся в Москву домой, он встретил Битова и из этого родилась потрясающая Новая Пушкинская премия, вот такой том с замечательными именами и лицами. Он умел делать дела. Он умел делать дела, понимаете? Он был не бесплодно энергичен, он все время делал долгоиграющие дела. 
Помню, как в 90-е разрушительные годы он привез нам потрясающий Конгресс Гулливера в Ленинград. Там были все звезды мировой литературы. И так он нас любил и поднимал на мировой уровень, только Андрей это мог делать. 
И эта премия сегодня как бы уходит в отставку. Спасибо Андрею, спасибо Саше. Это было великое дело. Есть ли такая премия сейчас, вот я не знаю. Потому что Битов никогда не врал. Он всегда бил в точку. Все эти люди потрясающие. 
Мы с ним тоже дрались на дуэли не раз, но тем не менее, говорят, что в этом месте он очень активно выполнял свое желание дать эту премию мне. Так много он сделал, как никто больше не сможет сделать, – кому не хватит характера, кому бесстрашия, кому таланта. Это был великий человек нашей эпохи. В ряду самых великих. Спасибо, Андрей. Спасибо, Александр. Мы этого не забудем. Это не кончится никогда. Думаю, что на нашу жизнь хватит памяти об Андрее Георгиевиче. 
 
Юрий Рост.
- Андрей Георгиевич был занят Пушкиным, дружил с Пушкиным. И если вы посмотрите произведения Битова, то вы увидите, как часто он обращался к нему.  Он манил Пушкина. Может быть, один из немногих, Пушкин был, к кому у Битова не было даже внутренней  ревности, просто восхищение и радость. И Андрей Георгиевич, может быть, испытывал острую необходимость в такой дружбе и любви по поводу Александра Сергеевича. И он нашел себе верного, знающего, умного, я бы сказал, любящего партнера, это Ира Сурат, одного из крупнейших специалистов, изучающих наследие Пушкина. 
 
Пушкинист Ирина Сурат.
- Я думаю, еще мало времени очень прошло, чтобы говорить о Битове в историческом масштабе, но именно такой масштаб ему подобает. Прежде всего, он был значительным - писателем, человеком. А значительность, это вообще  редкое явление. Вокруг немного этого. А в последнее время становится еще меньше. Поэтому, конечно, когда уходят такие люди, как-то мир проседает, я бы сказала. 
И эта тема масштаба и значительности вообще Андрею была не чужда, он об этом думал и говорил. И я вспоминаю уже последний такой терминальный разговор, плохой, когда и речь была плохая, Андрей говорил, что умирает, разговор тяжелый был, междугородний,  и он вдруг с таким сильным чувством говорит: «Я кем угодно был, а  ничтожеством не был». Вот ему важно было сказать это самому себе,  что -ничтожеством не был. 
Вообще, он очень хотел жить. И я вспоминаю какой-то старый разговор. Он говорит: «Слушай, не верю и не понимаю, когда люди говорят, что устали от жизни, от болезней, от старости и хотят умереть. Этого не может быть. Вот за каждый удар сердца человек отдаст все, за один удар сердца». Но,вот этих ударов, собственно, отведено ограниченное число и все. 
Я не буду больше говорить. Прочту короткий текст, который пришлось мне написать на следующий прям день после 3 декабря, то есть 4 декабря, по просьбе одного интернет-издания. 
Тяжело писать, но как бы я почувствовала, что надо. Я его прочту с сокращениями некоторыми. 
Умер Битов. Тексты его будут жить, но сам-то он умер. И лежит сейчас один в холодном больничном морге. Он думал всегда, когда жарил картошку или варил кофе, когда сидел, уставившись в телевизор. Кажется, что он думал во сне. Сны его, а он любил их рассказывать, были готовыми сюжетами прозы. Он думал, когда говорил. Не произносил заранее обдуманную речь, а мыслил прямо сейчас. Многие жаловались, что ничего не понятно, а это был процесс, в котором и самому ему было ничего не понятно.  Но больше всего он думал, когда писал. А писал он практически набело, в последние годы просто записывал мысли и все, ничего не сочинял. 
Он думал всегда своей головой, никогда не опирался на чужие мысли. Хорошо это или плохо, но так. Он много думал о себе. Так уж он был устроен, что мир воспринимал через себя. Так устроена и его перволичная  проза. Хорошо это или плохо, но так. 
 Очень любил Паскаля. Подарил мне когда-то свое любимое издание «Мыслей» 1843 года, а к нему длинный блокнот в шелковом японском как будто старинном переплете. Блокнот для мыслей. Я оценила. «Я люблю уединение и ничего не делать». Он и прилюдно был наедине с собой. В голове его без остановки работал какой-то мотор, он неустанно собирал головоломку жизни. «Большой мозг,  большие обломки», - говорил о себе, смеясь. В 1994 году была операция на мозг. Врачи сказали тогда, что он не будет писать, читать, ходить, говорить. Был всегда в борьбе - со своими пороками, с депрессией, ленью. В самоанализе был беспощаден. 
Битва – не случайное у него слово, анаграмма имени. Так назван один из лучших его текстов, точнее, блок текстов о поэзии и прозе,  включенный им в разные книги. 
 Узнав диагноз в феврале 2003 года, он испытал душевный подъем: «Меня посетил мой ангел, и я понял, что все выдержу».  
В юности занимался альпинизмом и борьбой и говорил, что это помогает ему всю жизнь. Литературу сравнивал со спортом: писатель сам себе ставит планку и соревнуется с самим собой. 
Слово «дар» он не любил. «Вдохновение – да, это у меня было».  Лучшим своим делом считал трилогию «Оглашенные» и возражал, когда исключительно восхваляли «Пушкинский дом». «Оглашенных»,  как ему казалось, не оценили. Часто повторял, что пишет всю жизнь один текст, и что, в общем, написал его и сделал все, что мог. 
«Резо жалуется, что мало сделал, а я говорю ему: «Увеличить свою манию величия. Разве что-нибудь ты сделал без помощи божией?». Так вот, если сейчас ты ничего не делаешь, значит, Бог не дает тебе сделать лишнего». 
В голове толкутся воспоминания, но хочется рассказать что-то случайное, не великое. Однажды он шел с младшим сыном по Питеру и на их глазах под машину попал котенок. Битов, он реагировал всегда мгновенно, выскочил на проезжую часть к котенку, и тот умер у него на руках. Он сказал: «Агонизировал у меня на руках». И я это все представила. 
Еще один случай. Он опоздал на вручение Пушкинской премии сюда, пришел взволнованный, помятый, рука содрана в кровь. – «Что с тобой?». Оказалось, в метро кто-то ударил бомжа и он заступился,  полез в драку, их разнимали. 
Разговоры с ним бывали разные. Последний большой разговор было о смерти - он ее увидел в упор, заглянул ей в глаза, узнал. Выплывают его отдельные фразы: «Просто космос во мне в полной мере». Это без пафоса сказано было по поводу вещего сна. 
Закончу его стихами. 
И космос как малая малость
Сожмется до краткого сна...
И сердце со страхом рассталось,
И бездна всего лишь без дна. 
 
Юрий Рост.
- Андрей Георгиевич толпу не любил. А вот компанию, особенно людей достойных любил. И друзей любил и помогал друзьям, в своей дружбе он был предан. 
Он очень серьезно относился, что называется… к не писательским, но очень важным общественным делам. Вот, например, к «Триумфу» (премия). Он был членом жюри. И почти все его друзья, которых он считал достойными, получили эту премию. И там было немало достойных людей. И мне очень приятно, что здесь сегодня выдающийся режиссер и товарищ и Вадим Юсупович Абдрашитов.
 
Вадим Абдрашитов. 
- Была премия под названием «Триумф». Ее придумала неутомимая Зоя Богуславская.
Это была какая-то необычайная история. И я очень рад тому, что 20 лет общался с замечательными интереснейшими людьми. Нас было много, человек, наверное, 20, членов жюри. В том числе, и Андрей Битов. Мы очень много общались, очень много говорили. Вот Юра Рост, я понимаю, о чем ты говорил про его 50-летие, что Битов сел и говорил, и говорил, и говорил несколько часов подряд. Я могу это себе представить, потому что говорил он блестяще, когда хотел, когда располагала аудитория, когда были те люди, с кем ему было интересно говорить  или просто сидеть и вещать в жанре монолога. 
И вот, мы говорили о кандидатурах. Голосование было тайное, а обсуждение совершенно открытое. И что касается Андрея Битова, он ввел категорию для себя – он говорил о самостоятельности - самостоятельно этот человек пришел в искусство или его привели. Может быть, педагоги, может быть, мастера. Или все-таки он самостоятельно. Высоко оценивал эту самую самостоятельность. 
Выяснилось потом чуть позже, что он точно так же относился и к себе, придя в пространство и мироощущение веры. Он говорил про себя, что я пришел к вере, пришел сам, меня никто не привел. Причем, я, мол, из того поколения, которому к вере нельзя было подходить близко, система не пускала, я пришел самостоятельно. «Поэтому моя вера, - говорил он, - для меня абсолютна. Я самостоятельный в этом смысле человек». 
И эту самостоятельность, как категорию, он каким-то замечательным образом проецировал и на художников, артистов, композиторов, на всех тех людей, о которых говорил, и творчество которых принимал - либо не принимал. 
 Я не к тому, что он не принимал кого-то, кто пришел не самостоятельно, но обязательно подчеркивал и выражал глубокое уважение, что не часто происходило с ним, к человеку, который пришел самостоятельно. 
Он по-особому, по-своему относился, скажем, к Шукшину, но о Василии Макаровиче говорил: вот  самостоятельный приход в искусство, следовательно, приход абсолютный и чистый.  
Это запомнилось. И сейчас иногда подумаешь о ком-либо, послушаешь кого-либо, посмотришь на кого-либо и думаешь: сила этого текста, сила этого художника как раз в том, что проделан самостоятельный, без чьей-либо помощи путь в искусство. 
С кинематографом у него были связи простые. Очень важная история со сценарием к фильму, который делал Эфрос на «Мосфильме» - «В четверг и больше никогда». Ну, и такой роман с картиной Соловьева «Чужая белая и рябой», где он снялся в качестве актера. 
Конечно, актерского мастерства там было не очень много. Но это поразительная вещь, как пленка, как  оптика стеклянная, как фотохимия несмотря на то, что это неживая природа, фиксирует и не дает обмануться никогда. - В изображении - человек, масштаб человека на экране, масштаб актера, присутствующего в кадре. Даже простое его пребывания в кадре… Можно было не знать Битова, не быть знакомым, но это было что-то значительное. Калибр личности был очевиден. И это даже оптика и пленка передавала. 
Я не буду говорить, наверное, это забота исследователей, литературоведов, критиков, о влиянии Битова, выдающегося русского писателя, на русскую литературу вообще. Я думаю, что это чрезвычайно интересное дело для исследователя, и я бы с удовольствием почитал такую работу. То, что он привнес с литературу, во многом еще нераскрученная пружина. Там еще много потенциальной энергии, пружин смысла и пружин замечательного формотворчества. 
 Так что еще всего очень много вокруг творческого наследия Битва, вокруг памяти и вокруг его дел, общих с нашими. Так или иначе, это является, я думаю, залогом того, что премия, с которой мы сегодня расстаемся, в каком-то качестве возродиться. 
 
Юрий Рост.
- Владислав Отрошенко, писатель. 
 
Владислав Отрошенко.
- Вы знаете, действительно, должно пройти еще время для того, чтобы не только мы, литературное сообщество, читатели Битова осознали масштаб этого художника, но и чтобы это осознала нация. 
Конечно, это был выдающийся человек, но, вы знаете, в нем  было столько озорного человеческого лукавого даже, что, когда вспоминаешь отношения дружбы многолетней с ним, то встает масса его поступков, мимики, жестов, молчания, пауз и так далее. 
Я очень горжусь, что из рук Битова я получил премию имени Белкина. Он был тогда председателем жюри этой премии, которую давали за лучшую повесть на русском языке, и тогда была отмечена  моя повесть «Дело об инженерском городе». Мы уже тогда с Битовым были знакомы. Но, вы знаете, был такой эпизод, когда я увидел человеческие свойства этого художника. Это неправда, когда говорят, что художник может быть - хороший, а человек - плохой. Так не бывает. Большой художник, он и в своих поступках остается особым существом. 
Я вспоминаю сейчас, как в 2010-м году мы поехали с Андреем Георгиевичем, Татьяной Толстой и Захаром Прилепиным в Ясную Поляну по приглашению немецкого канала ВДР. Они снимали фильм «Русские и Толстой». И они решили взять четырех писателей разных поколений. Андрей Георгиевич представлял, как бы в их представлении, немцев, поколение 60-х годов, Татьяна Толстая -  это 80-90-е годы, я там – конец 90-2000-е годы, а Захар Прилепин – это уже совсем новое поколение. 
Ну, естественно, как это всегда бывает, у немцев был сюжет, у них был сценарий. И вот они начали съемки. Мы жили несколько дней в Ясной Поляне. И я вижу, что с каждым днем съемок Андрей Георгиевич становится все мрачнее и ворчливей. Он с таким каким-то ироническим юмором все время комментировал эти съемки этого фильма и все время просил у режиссеров, а режиссеры были - известнейшие режиссеры немецкие - Андреас Кристоф Шмидт и Кристиан Баумейстер, и вот он все говорил: «Дайте мне сценарий, что вы снимаете». 
А снимали… у них были такие банальные, такие лубочные сцены. Ну, вот сидим мы все вместе на веранде в Ясной  Поляне. - Сидит Владимир Ильич Толстой, пьет чай, и все подходят… Я там должен был в образе спортсмена подбегать к этой веранде, меня приглашают, садимся, Андрей Георгиевич откуда-то из-за угла выходит… В общем, эта вся документальная конструкция.  И в какой-то момент он им говорит: «Так вот, завтра мы едем в Пирогово». Они: «Какое Пирогово?». Они даже не знали, что такое  Пирогово. «Мы завтра, - говорит, - едем в Пирогово». Они говорят: «У нас этого нет в сценарии, это дорого, это надо ехать, это далеко, это съемочный день и так далее». Они говорят: «Нет». Он говорит: «Кина не будет». Хорошо. Они решили ехать в Пирогово, но они не понимали, что там снимать. Он говорит: «Вы увидите, что там надо будет снимать». 
И вот мы едем. Это было, как сейчас, май месяц, только были дожди, разбитая дорога, вот такие лужи, куда может провалиться весь автомобиль целиком. И такая дорога до Пирогова, километров 60, по-моему, она заняла часа три с половиной, таких ужасных три с половиной часа. 
И мы приехали в Пирогово. Ну, представляете, да? Это поля, пустынно, ничего нет, стоит уцелевшее здание усадьбы сестры Льва Николаевича Толстого Марии Николаевны. И немцы говорят: «А что мы будем снимать здесь?». Он говорит: «А вот пойдемте». И повел их в сад, а там окопы, сохранившиеся с Отечественной войны. Он говорит: «Вот. Снимайте вот это». 
Они не знали, что делать, но они поняли, что это надо снимать. И они, хотя им это совершенно не нужно было, это не входило ни в какие сценарии, они начали снимать эти окопы. Сняли. Потом поговорили. Он тогда уже рассказал, что он собирается здесь поставить, а это был 2010-й год, весна, что здесь будет поставлен памятник «Хаджи-Мурату», Репейнику толстовскому. 
Потом мы возвращаемся в Ясную Поляну, и дальше происходит нечто невероятное совершенно. Немцы задумали такую концовку, где мы все вчетвером - Захар Прилепин, Татьяна Толстая, Битов и я, мы сидим в кафе, такой избушке и пьем водку. Ну, такой у них финал: русские писатели пьют водку, о чем-то там говорят… И вдруг туда врываются цыгане с медведем, с бубнами… Они наняли хор, специально из Тулы приехал цыганский хор, привезли туда какого-то циркового медведя, я не знаю. Это был лубок. Они задумали такой лубок. И вот такая должна была быть концовка, что мы сидим пьем-пьем, потом взрывается цыгане, и мы, вместе с цыганами, тоже, напившись, начинаем вот так вот плясать. 
И, когда они объяснили, каков будет финал фильма, и что они хотят снимать, а это прям было вот в этой избушке, в кафе нам все это объясняли, а на улице стоит этот хор цыган, уже ждет, это все оплачено. И Андрей Георгиевич говорит: «Нет, это мы снимать не будем». Они: «Ну, как же, это все…». Он говорит: «Это мы снимать не будем». Немцы так занервничали, говорят: «Нет, мы будем снимать». И тогда Андрей Георгиевич вот так отводит полу своего пиджака, достает оттуда конверт, а нам заплатили, надо сказать, довольно крупный гонорар в евро за участие в этих съемках, и он вот так вот достает, шлепает по столу этим конвертом и говорит: «Заберите. И мое участие в фильме я запрещаю». 
И немцы настолько испугались этой ситуации…  Цыганский хор был моментально отправлен назад в Тулу, финал фильма был переделан. А в итоге этот фильм вышел на канале ВДР, его показывали. Я увидел его в том же году, в начале осени в Париже. И  прекрасный получился фильм, но именно потому, что Битов там очень много режиссировал. Он не хотел там играть просто как статист и актер какую-то задуманную для него роль. И эта его черта характера, черта характера не быть статистом ни в чьих фильмах, будь то фильм эпохи, фильм власти, будь-то фильм любого сообщества. Любой контекст, в котором его хотели сделать статистом, для Битова был неприемлем. Это, конечно, был художник, который сам определял вокруг себя контекст и никогда не был актером, он всегда был режиссером той действительности, которая была вокруг него. И я думаю, что это черта настоящего глубокого художника. 
 
Юрий Рост.
- Я тоже хочу рассказать одну историю небольшую, маленькую совсем. 
Мы как-то приехали в Петербург с Андреем на открытие памятника Чижику. Ну, у них с Резо Габриадзе были свои дружеские отношения, тоже все не просто. Потому, что я считаю, что Андрей в значительной степени придумал Резо, во всяком случае, литературную основу. И в момент этого торжества вдруг мы узнали, что сейчас в это же время в Сестрорецке на кладбище открывается такой временной памятник Зощенко. И мы поехали туда. Там не было никого. Это был гипсовый памятник, который потом разрушился. И народу было, ну, несколько бабушек, которые помнили еще в девичестве Зощенко, может быть, человек 10-15. 
И Андрей произнес фантастическую совершенно речь. У меня не было ни магнитофона, а тогда не было этих телефонов, и сам он ее не записал. Но, я помню, вот такая оторопь была у меня просто от того, что каждое слово, которое он произносил, это была точно выверенная, как будто продуманная и отшлифованная, на самом деле, это было спонтанная абсолютно речь. Я очень жалел, что мы не записали ее. До той поры, пока не узнал такую историю, как буддийские монахи делают такие мандалы из песка. Делают они неделю этот узор из цветного песка фантастической красоты. И когда ты посмотрел на эту мандалу, они ее выносят на ветер и ветер сдувает все. Красота не может быть вечной. Слово живет само по себе. Возможно, если бы эта речь была написана, я бы ее забыл, а так я не могу вспомнить. Это совершенно разные вещи.  Я не могу ее вспомнить, но я помню это ощущение невероятное. 
Он был привязан к своим кумирам. Они у него были. Зощенко был один из них, он считал его выдающимся писателем. И у него были привязанности к тем делам, которыми он занимался помимо литературы. В частности, Пушкинская премия, которую мы сегодня закрываем. 
Я хочу сказать, что здесь присутствует несколько героев, награжденные этой премией.  И первым из награжденных этой премией, мы вспомним ее добрым словом, потому что она категорически связана с Андреем. Не было бы Андрея, не было бы Жукова, не было бы Богатырева - этой премии бы не было. 
Лауреат Новой Пушкинской премии Ирина Роднянская. Давайте я принесу микрофон, это мне не трудно. 
 
Ирина Роднянская.
- Дойти не сложно, сложно сказать. 
Дело в том, что я не собиралась и не продумывала ничего. Меня, правда, Пен-клуб попросил написать небольшую страничку для какого-то сборника, я это делаю сейчас, но это не значит, что я могу что-либо говорить. Я только хочу сказать, что я с «Аптекарского острова», с первой книги Битова, жила прямо его книгами все годы, пока они писались и издавались. Пережила и по-моему, о каждой написала. Сейчас я посмотрела, что у меня написано, получается, что не пропущено, по-моему, ни одно значительное название. 
Я его очень мало знала. Мы общались случайно дважды. У меня на квартире, когда он жил в Конькове какое-то очень короткое время по своим семейным очередным делам. И я не записала, к сожалению, разговоров, которые были, по-моему, скорее смешные, чем содержательные. И еще несколько раз говорили. Я потом это, если вспомню, сумею описать. 
Но я хочу сказать, что для меня это главный поколенческий писатель. Я принадлежу к поколению «Пушкинского дома». Хотя я вынуждена согласиться с мнением автора, поскольку оно драгоценно, что вслед за «Пушкинским домом» последовало много чего и в том числе, трилогия «Оглашенные», которая чрезвычайно трудна была для восприятия и является фактически философией, а Битов ей занимался как самодум. Он ведь писатель-философ, чем дальше, тем больше. Он в русской традиции великий писатель-философ, самодум. 
И вот я сейчас, перечитав, что я писала, думаю: боже мой, разобралась ли я вообще в изгибах этой столь дорогой ему трилогии, которая содержит все, что угодно, в том числе платонизм, в том числе Владимира Соловьева. Он мне сказал, что он не читал ничего такого, что необразную речь трактатообразную он не воспринимает и никогда не интересовался ею. Но он все это открывал своим самодумским воображением умственным, этим думаньем постоянным и не прекращающимся. Это первое. 
И второе, что я хотела бы сказать, - это то, что, зная его плохо, я знаю его очень хорошо. И более открытого писателя, открытого до глубины последних фибр души, я не знаю вообще. Ну, я не знаю, может быть, можно Лермонтова только сравнить с такой открытостью. Поэтому, когда читаешь Битова, впечатление, что знаешь абсолютно все его душевные движения, изгибы их, их вибрации, их стыдные эпизоды, их покаянные эпизоды и так далее. 
Вот пришло поколение, которое его вообще, может быть, только слышало в записях, иногда с телеэкрана, может быть, не слышало никогда, которому остались только книги, только листы бумаги, испещренной алфавитом, о котором он писал изумительно, он понимал, что такое алфавит. Но они не должны смущаться. Если они прочтут Битова, они познакомятся с ним лично, лично и тесно, как с другом. Не только как с наставником, но и как с абсолютно равным себе человеком. Поскольку  все общечеловеческое содержалось в том, что писал он о себе единственном, эготично, может быть, может, был солиптичен даже иногда, но в этом была его сила, огромная сила и исключительность его таланта. 
 
Юрий Рост.
- Лауреат Новой Пушкинской премии Виктор Куллэ. 
 
Виктор Кцллэ.
- Прощание изначально — штука эгоистичная. Т.е. в первую очередь ты думаешь: как же я теперь без ушедшего буду? Даже когда сокрушаешься: как же мы, мы все будем — это ведь тоже форма эгоизма, только коллективного. C момента ухода Андрея прошло достаточно времени — а большое впрямь обретает истинный масштаб только на расстоянии. Теперь уже уместно прибавить к чистому беспримесному горю малую капельку ума.
Как ни парадоксально, опыту привыкания к отсутствию Битова я учился у самого Битова — было у нас несколько памятных разговоров о том, как он привыкал к отсутствию Бродского. Строго говоря, особенно близки они ведь не были: ан, когда Иосифа Александровича не стало, он повадился Битову сниться. О чём-то они там доспаривали, просто языками зацеплялись, не суть. Что важно: если такое случалось, Андрей Георгиевич чувствовал себя лучше, буквально свежел и молодел. Я, собственно, почему об этом вообще узнал — он ко мне как к штатному бродсковеду обращался за консультацией: «А я верно понял, что Иосиф по такому-то поводу думал так-то…» Сознавая некую неловкость, посильно выкручивался. Но надобно сказать, что чаще всего Битов бывал снайперски точен — т.е. большая часть ситуаций недопонимания в их заочном общении с тенью ИБ сводилась к уточнению терминов, а не расхождению сущностей.
Ныне пришла грустная пора самому с Битовым во сне беседовать. Он впрямь иногда снится, и мы впрямь о чём-то разговариваем. Точнее: говорит обычно он, я благодарно внемлю. Наутро припоминается мало — но энергетической батарейкой такие сны становится нешутошно и надолго.
Поскольку сны — материя суверенная, хрупкая, наяву со временем начинаешь как-то суммировать итоги, делать выводы из минувшей жизни, свидетелем и современником которой довелось быть на протяжении свыше четверти века. Если вдуматься, извлечение уроков из чужого опыта — нехудшая форма благодарности.
Сказанное обязует к написанию обширного текста — рано или поздно, ебж, попробую оный породить. А пока, навскидку, впроброс, несколько умозаключений.
Основной урок эстетический, разумеется, восходит к заворожённости Битова Пушкиным. Он ведь именно за «Пушкинский дом» в святцы отечественного постмодерна угодил. По недоразумению, что ли. На деле Андрей Георгиевич — традиционалист махровейший. Закавыка в том, что постмодерн в его отечественном изводе тяготел — не хуже соцреализма — всех построить по ранжиру, вписать в табель о рангах. А Битов из этой табели выламывался. Говоря современным сетевым языком: откровенно троллил многочисленную когорту кормившихся на нём славистов. Сам отдушину обретая изначально в Александре Сергеевиче — а под конец уже во всей отечественной классике: от Ломоносова до Зощенко. Для него классика ничего общего с табелью о рангах не имела — Битов обладал дивным свойством общаться с ушедшими примерно, как Мюнхгаузен в великом исполнении Янковского. Помню, сперва вусмерть заинтересовался моей нестандартной версией прочтения сонетов Шекспира — расцвёл, начал включаться — а потом вдруг махнул рукой: «Это мне поздно. Уже не успею…»
Пушкинские штудии Битова уникальны, а Волга впадает известно куда. Тут важно понять, что Битова, похоже, интересовал не вопрос устья, и даже не вопрос истоков: то, почему вода течёт. То, как она течёт. Отсюда — и фундаментальная, трудоёмкая попытка дотошно восстановить в хронологическом порядке, включая буквально записки в прачечную, обстоятельства последнего года жизни Александра Сергеевича, и отсюда же — откровенно хэппенинговое, карнавальное, поразительно светлое и целомудренное открытие памятника перебежавшему дорогу Зайцу.
Для меня ключом к пониманию механизма этой взаимосвязи стало чтение Битовым вживую черновиков классика — в Питере, на роскошном праздновании 70-летия. Впечатление это производило попросту ошеломляющее — гораздо более сильное, чем в записи. Происходило всё действо в Джазовой филармонии, а сопровождала его роскошная команда собранная Володечкой Тарасовым. Чтобы не запутаться, попытаюсь разложить ощущения на несколько составляющих.
На первый взгляд (тем паче, весьма деликатно подсвеченное джазовыми виртуозами) это было чистое камлание. Андрей читал, постепенно обретая драйв; казалось, голос преображается в джазовый инструмент — при этом без малейшей декламации, актёрства. Всё воспринималось так, будто ты случайно подслушал внутренний монолог человека, бесконечными повторами доводящего себя едва не до исступления.
Второе (а формально, вероятно, первое) — нахальная и блистательная в своей удачливости попытка влезть в шкуру Александра Сергеевича, показать психомоторику рождения стиха как бы изнутри (а для нас, слушающих — как бы со стороны). Подозреваю, что изначальная задача была именно такова — всё прочее добавилось в процессе. Для того чтобы просто наткнуться на эту идею, нужно было бессчётно перечитывать эти самые черновики — перечитывать именно как чтение душеполезное и доставляющее эстетическое удовольствие, а не сухим глазом текстознатца-интерпретатора.
И, наконец, третье: те поиски «нашим всем» чистоты звука, единственно верной интонации, которые и выставил Битов напоказ в своём проекте, содержат полузабытый ныне намёк на изначальную связь поэзии и мелоса. Впрочем, даже не намёк, и уж никак не декларацию, скорее всё-таки урок — для меня лично чрезвычайно значимый.
Другой урок, человеческий, касается омрачившей последние годы Андрея Георгиевича истории с попыткой рейдерского захвата ПЕНа. Я был в Питере, маму выхаживал — и он был в Питере, приходил в себя. Иногда я забегал в гости, обсуждали происходящее. Битов дивился: «Я же сам уходить собирался, но если они так — придётся остаться». И он остался ещё на один срок, хотя сил уже практически не было. Т.е. эта внутренняя стойкость фантастическая — которая опиралась явно на некую мальчуковую доблесть его легендарной юности — не покидала Битова до последнего часа. Помню разговор, когда Андрей Георгиевич иронизировал над тем, как справедливо его причислили к «ватникам»: «Я памятник Империи ваял, когда ни о каких “ватниках” ещё речи не было. А теперь и Иосиф в имперские поэты попал…» И тут я вспомнил, как ловко Томас Венцлова парировал зачисление Бродского в «имперские поэты»: «Есть ведь ещё Империум культуры, гораздо более беспощадный…» — «Вот! — довольно хмыкнул Битов. — Вот!»
И последний урок. Поименую его профессиональным. В авторском послесловии к «Путешественнику» Битов предлагает обоснование изобретённого им жанра: дубль «объединяет акт написания и чтения, подтягиваясь к живописи. Ибо живопись мы сначала видим целиком, а потом разглядываем, а литературу сначала разглядываем (в последовательности чтения), а потом видим целиком, как картину. Автор не способен перечитать себя — поэтому он повторяется». Обоснование, надо сказать, отдающее оголтелым солипсизмом. В самом деле, читателю-то какое дело до авторской способности/неспособности перечитать себя. Читатель, будь он трижды филолог, всё одно обращается к буковкам на бумаге как к литературе, т.е. именно «в последовательности чтения». Это потом уже он, прочитав и отрефлектировав, получит возможность оценить случившийся текст целиком, как картину. Как это предлагал ему — хотя и в эпилоге — своенравный автор. Но вопрос о солипсизме — т.е. вопрос о том, куда девается (и продолжает ли вообще существовать) читатель в тот момент, когда он, дочитав ли последнюю страницу, отложив ли в сторону за ненадобностью, захлопывает книжицу —похоже, был для автора вовсе непраздным. За свыше чем полвека литературной работы он воспитал, выпестовал любовно собственного читателя. Предполагаемая Битовым степень читательского участия в тексте была не столь категорична, как жёсткий императив Цветаевой, едва ли авторского сотворчества не требовавшей — тем не менее, они одной природы. 
В отклике на смерть Сергея Довлатова Бродский сказал (и в его устах это прозвучало как высшая похвала): «…двигало им вполне бессознательное ощущение, что проза должна мериться стихом <…> …он стремился на бумаге к лаконичности, к лапидарности, присущей поэтической речи: к предельной емкости выражения. Выражающийся таким образом по-русски всегда дорого расплачивается за свою стилистику. Мы — нация многословная и многосложная; мы — люди придаточного предложения, завихряющихся прилагательных. Говорящий кратко, тем более — кратко пишущий, обескураживает и как бы компрометирует словесную нашу избыточность. Собеседник, отношения с людьми вообще начинают восприниматься балластом, мертвым грузом — и сам собеседник первый, кто это чувствует. Даже если он и настраивается на вашу частоту, хватает его ненадолго».
К Битову сказанное можно отнести с неменьшей степенью справедливости — с единственной оговоркой: в случае нашего автора речь, похоже, идёт не о «бессознательном ощущении», а о целенаправленной установке строить прозу по законам поэзии. Дело вовсе не в том, что Битов сам пишет стихи, и даже не в том, что классическое определение «наилучшие слова в наилучшем порядке» может и должно быть применимо к уважающей себя прозе. Дело в иной природе отношений между автором и порождаемым им текстом.
Стихотворец — по отношению к прозаику — всё-таки существо несоизмеримо более свободное: он не одержим демиургическим зудом созидания в песочнице текста жизнеспособных миров и персонажей. Единожды создав суверенный мир и поселившись в нём, он лишь уточняет детали, порой предпринимает косметический ремонт, порой фундаментальную перепланировку, но уже не покидает раз навсегда избранного жилища. Жилище это населено не так, как у нормального прозаика — персонажами — но исключительно авторскими двойниками. И время там, течёт по иным законам — не лучшим и не худшим, но более суверенным по отношению к реальности. «Потому что поэт — сказано одним из двойников Бродского — он всегда дело со Временем имеет. <…> Даже когда про пространство сочиняет. Потому что песня — она что? Она — реорганизованное Время... Любая. Даже птичкина. Потому что звук — или там нота — он секунду занимает, и другой звук секунду занимает. Звуки, они, допустим, разные, а секунды — они всегда те же. Но из-за звуков <…> и секунды становятся разными».
Лёгкость авторского своеволия в отношениях со временем составляет одну из привлекательнейших, магнетических черт Битовской прозы. «На этот раз был понедельник», — мог обронить он небрежно, либо же впасть в лукавое философствование: «Если согласиться с тем, что история делится на века, и представить себе их отдельность…» Суверенность личного времени и его принципиальная несовпадаемость с общепринятым являлась для Битова непререкаемым постулатом и, одновременно, поводом для почти сладострастного самокопания. Суверенность эта жёстко связана с той певчей, «птичкиной» природой реорганизованного времени, о которой шла речь в приведённой цитате из Бродского: «Словно я попал в некое птичье племя, перелётное время».
Это личное время автора, будто бы находилось в прямой зависимости от текста им — прямо сейчас, в данную секунду, на глазах у читателя — порождаемого. Классический механизм лирики.
И последнее: уже не об Андрее Георгиевиче — о прощании с Новой Пушкинской премией. Без него она впрямь теряет смысл — но и неимоверно горько, что её больше не будет. Я, помню, известие о присвоении Пушкинской получил заграницей, в Каталонии. На следующее утро отбивался от журналистов: прошла информация, что приехавший к ним на фестиваль стихотворец удостоился “Russian Nobel Prize”. Для заграницы вполне нормально: они ж знают, что Пушкин — «наше всё», и если в испаноязычном мире главной является премия Сервантеса, в италоязычном — премия Данте, резонно предположить, что премия Пушкина это именно “Russian Nobel Prize”. Какой-то подобный камертон в культуре всё равно необходим — никакая Госпремия его заменить не в состоянии. «Пушкинская» играла роль одновременно самой своенравной — и самой свободной, независимой от окололитературной подковёрной возни институции. Теперь это место, увы, вакантно. Выскажу робкую надежду, что «Пушкинская» рано или поздно сумеет возродиться. Хотя бы в форме премии Пушкина имени Битова, или премии Битова имени Пушкина. 
Завершая свою речь на вручении Пушкинской премии, я вспомнил Пушкинскую речь Блока, призывавшего нас аукаться «весёлым» именем Пушкина. Весёлых имен до хрена, а вот, как Пушкин и Битов, одновременно лёгких и глубоких — по пальцам сосчитать. Не только в нашей — в мировой литературе.
На памятном празднования 70-летия в Питере, когда я делал доклад о природе времени в Битовских «дублях», по ходу посиделок симпровизировалось:
 
Судьба выбрасывает дубли —
молчи, покорствуй и седей.
Ты подсказал бы рифму: Дубельт —
но я страшусь таких судеб.
 
Когда, зеницы отверзая,
придут свобода и покой,
чтоб под колёса порскнул заяц,
Господней посланный рукой, —
 
повороти коляску с Богом.
Ведь речь тверда, но плоть слаба.
Покойся с миром — ты свободен
от всех. И даже от себя.
 
Андрей изумился: «Это ты мне загодя эпитафию сложил? И правильно: я ведь давно уже сверх лимита. Значит, ещё долго проживу. Только ты не печатай пока…»
Я и не печатал. Увы, долго всё ж таки не случилось: всего-то одиннадцать лет.
Спасибо Андрею, что был с нами. С увеличением расстояния масштаб сделанного им, знаю, будет лишь возрастать. 
 
Юрий Рост.
- Ну, мы довольно долго уже сидим и все устали. У нас осталась Валерия Пустовая, литературный критик лауреат Новой Пушкинской премии. Вот вы, молодая, быстро все скажете. Скажете быстро? Обещаете? Давайте. 
 
Валерия Пустовая.
- Самое главное, что я хочу сказать. Я думала о том, что такое самая объективная премия? Пример Новой Пушкинской премии показывает нам, что, вопреки общему мнению, объективная премия, это не та, где много разных людей голосуют за одно, а это премия, где одни и те же люди год из года голосуют за разное. 
Премия показала нам, что люди - и авторитетные, и очень начитанные могут открывать для себя новое в литературе и сносить границы между жанрами, родами литературы, между поколениями. И это, конечно, пушкинский дух этой премии. А сейчас выясняется, что это еще и, конечно, битовский дух. 
Вот так, в сокращенном виде, я выражу свою признательность этой премии, которая в свое время меня благословила в литературу. 
 
Юрий Рост.
- Замечательно. 
Я хочу, чтобы мы поприветствовали Аню Битову, которая очень много помогала отцу, особенно в последние годы. Спасибо, Анечка. И Андрея (сын) я хочу тоже, чтобы мы тоже поприветствовали. Если вы присмотритесь, то увидите, что они очень похожи на отца. 
Сейчас еще Евгений Анатольевич скажет два слова, а потом Битов будет, как вокальный инструмент звучать в Битов-джазе, но мы уже можем это слушать по дороге…
 
Евгений Богатырев.
- Выпить и закусить, - как говорил Андрей Георгиевич, когда у нас заканчивалось торжественное вручение призов нашей очередной премии. 
Еще раз, дорогие друзья, спасибо большое. Я не могу не выразить слова благодарности Кате Варкан и Оксане Онищенко, потому что этот маленький сувенирчик (записная книжка), абсолютно битовский,  пушкинский придумали и сделали они. 
Я не могу не поблагодарить отсутствующую здесь, но всегда она была рядом с Андреем, всегда она рядом с музеем, Людмила Дорофеева, которая напечатала в своем издательстве «Фортуна ЭЛ» последний его роман «Преподаватель симметрии». И эту книжку можно получить тоже здесь. 
И я хочу сказать, дорогие, сегодня очень много друзей, сегодня мы говорили в память об Андрее. Мы говорили о нем как о живом, что совершенно естественно. Но я еще хочу сказать от своего лица как музейщик. Память об Андрее наш музей, как и Пушкинский Заповедник и многие музеи, в том числе, и Ясная Поляна, и Музей Пушкина в Петербурге будем хранить всегда. 
Я хотел бы надеяться, что если у вас будет желание и настроение принести и оставить в музей что-то, связанное с Андреем, мы вам будем очень благодарны и признательны. И не только мы,  Государственный музей Пушкина, но еще и РГАЛИ, Российского государственного архива литературы и искусства, где как вы знаете, хранятся архивы по истории классической русской литературе. 
Итак - выпить-закусить, и Андрей всегда будет в этом доме вместе с нами.